Один день разведки


В последнее время все больше и больше говорят о патриотизме, создаются отряды «жуковцев», юнармейские формирования, волонтерское движение. И вместе с тем возбуждаются уголовные дела по фактам участия нашей молодежи на майдане в радикальных объединениях, в карательных операциях на юго-востоке Украины против своих русскоязычных братьев, детей, стариков, мирного населения. Рассказывают с упоением: «Я от службы в армии РФ откосил, а бить ватников пошел с удовольствием». «А я была снайпером в карательном батальоне «АЗОВ», на моем счету свыше сорока сепаратистов», – вещает другая фурия из Киева и очень сожалеет, что не может отправить своего малолетнего ребенка к матери в Россию, тогда бы она вернулась к своим обязанностям. А выпускник института погранвойск ФСБ РФ двухтысячных годов (совсем свеженький) старший лейтенант? Он-то как там оказался? А тысячи добровольцев в ИГ, которые почувствовав, что запахло жаренным, прикидываясь бедными овечками, рванули домой.
Разрушив в девяностые годы стройную систему воспитания молодежи СССР, как говорится, до основания, а затем…, ничего не создав, решили воспитывать в молодых людях предприимчивость, качества предпринимателя, бизнесмена, человека, умеющего приспосабливаться к быстро меняющейся окружающей обстановке, искать, находить и использовать выгоду из всего. Честный же труд на благо Родины на предприятиях, на полях, в школах, поликлиниках, больницах и т.д. не выгоден молодежи (и зарплата не та, и условия не те, и прочее). Надо все сразу и сейчас.
А все начинается с семьи, с родительского дома, с деревеньки дедовской – с истоков, с того, что зовётся РОДИНОЙ. А Родина у нас уникальная! Когда побываешь во многих уголках страны, есть с чем сравнивать и чем восхищаться. Много интересного хранят записи моих дневников, и сегодня хочу Вашему вниманию предложить одну из них. Я долго руководил школьным поисковым отрядом «ОРИОН». Разведка – это поиск места дислокации отряда, определение объемов работ, привязка к местности и согласование с государственными, местными и правовыми структурами.
Один день разведки
Ударили морозы, и мы прибыли для проведения разведки и определения объемов работ на следующий сезон. В прошлом году местные охотники рассказали, что на границе Смоленской и Тверской области в районе бывшей деревушки Т. наткнулись на человеческие останки. По всей видимости, останки наших бойцов, так как среди черепов и костей попадались поржавевшие, пробитые, мятые советские каски, остатки противогазов, котелков и других вещей. Но в обычное время пробраться туда невозможно: суглинок, болото, бездорожье. И вот обговорив все с местными поисковиками и распределив зоны ответственности: с них автотранспорт, с нас бензин, оборудование, питание, рано утром выехали из городка Белый. Старая смоленская дорога. Сколько всего она видала: нашествие и отступление Наполеона (при проведении поисковых работ то там, то тут попадаются старинные тяжелые свинцовые пули, остатки и обломки амуниции, вооружения, оснащения, иногда даже непонятного), революция, гражданская война и самая страшная Отечественная. Многострадальная земля, щедро политая кровью, обелиски павшим при обороне и освобождении этой земли через каждые несколько сот метров друг от друга, справа, слева, в рощицах, просто у дорог, в населенных пунктах и на островках среди болот. Вот среди болота стоит небольшой обелиск с прислоненными к нему покореженными противотанковыми ружьями. Здесь свой последний бой приняли бойцы, прикрывавшие отход отступающих частей, госпиталей, беженцев из Смоленска. Они даже окопов подготовить не успели, да и как их в болоте подготовишь? Кто за кочкой схоронился, кто за вывороченным корневищем, ПТРовцы за полусгнившим поваленным деревом, так там все и остались. А спешащая им на помощь вторая рота саперного батальона лоб в лоб встретилась с маршевыми колоннами противника, даже не дойдя до города Белого и даже не поняв, что произошло, ушла в бездну…(почему-то вспоминаются слова из песни: «лежим мы и поротно и повзводно…»). А за окном мелькают перелески, болота, деревеньки, села и то, что от них осталось. Раньше здесь населенные пункты были через каждые 3-5километров, после войны через каждые 10-15 километров, сейчас расстояние продолжает увеличиваться, вымирают села. Остаются вместо сел погосты, разрушенные церкви, кое-где еще уцелели и заброшенные сады. Брошенные дома в селах с покосившимися крышами и пустыми глазницами окон либо сами рушатся, либо сгорают. Есть какая-то чудовищная традиция у местного населения пускать палы, т.е. жечь осенью и весной сухую прошлогоднюю траву, а вместе с ней горят и брошенные дома. И еще во всех в садах: и брошенных, и тех, где «живут» одинаковые фрукты, то есть одни и те же сорта слив, яблок, груш, – никто не пытается даже посадить или вывести что-то новое. А как подходит пора сбора плодов, очень многие, взяв тележки с мешками, устремляются к заброшенным садам вымерших деревенек. Деревеньки и население тут тоже самобытное, собранное со всех краев Российской империи. Проиграл московский дворянин в карты смоленскому купцу одну из своих деревенек с бабами, мужиками и детишками, привез он их в болотистое место, купленное по дешевке, и приказал строиться да обустраиваться, так появилось село Устье Москалей. А вот проезжаем село Чичата, тоже знатная история. По приказу Екатерины Второй выслали с Кавказа в Смоленскую губернию аул чеченцев, которые разбоем и грабежами жили, но они и тут стали заниматься разбоем на большой дороге, а прятались в болотах и в лесу. Повелела тогда царица поселить три казачьи станицы у большака, чтобы перекрыли они разбойникам все выходы к тракту. Так появились села Атаманово, Казаково, а от третьей станицы теперь уже и названия не осталось. Потом были переселенцы из Белоруссии, Украины, даже с Балтики. Течет здесь река Западная Двина, а в Прибалтике она же Даугава. Являлась она и транспортной артерией, ходили по ней баржи, сплавляли лес. Много его лежит на дне реки. Оставили свой след и оккупанты: есть огненно- рыжие, непривычные для этих мест жители, есть с французскими носами, как у де Голля, были финны, эстонцы, литовцы и латыши. Со слов местных жителей, зверствовали очень дивизии из Франции, Польши и даже итальянцы, ехавшие на Ржевский фронт и ревевшие навзрыд, оплакивая свою судьбу. Да и говор здесь своеобразный: женка, малец и т.д. Почва суглинистая, весной или в дождливую погоду, где бы лопату не воткнул: и в низине, и на вершине холма – везде вода, а в сухую жаркую погоду земля становится, как камень, звенит и отскакивает лопата, и только на глубине 70саниметров появляется липкая, как пластилин, глина. Даже урожай картофеля и то бывает через 2-3года, помидоры и огурцы только в теплицах. 300 километров до Москвы, работы нет. Все, кто может, собирают по полям, лесам и болотам металлолом, «страшное эхо прошедшей войны», а все трудоспособное население ездит на заработки в столицу и Подмосковье.
Полупустынная дорога, приличный по здешним меркам асфальт (новая смоленская дорога идет западнее), несколько часов пути, и въезжаем в населенный пункт уже в Смоленской области. Заправляемся, докупаем еще необходимые продукты и из Смоленской области, расспросив про дорогу, сделав крюк по разбитой лесовозами грунтовке, лавируя между колеями-траншеями, буквально крадемся теперь уже в Тверскую область, местами толкаем наш УАЗ. Через некоторое время выбрались на довольно ровную поляну, огороженную березовыми жердями. Два дома – один высокий добротный, другой старенький, низенький, длинный сарай, конюшня. В загоне пасутся лошади, быки и телки. На лай собак вышел молодой парень, с длинными волосами, собранными в пучок, показав всем своим видом нежелание общаться, молча указал дальнейшее наше направление и удалился. Через несколько часов по все той же разбитой, изрытой, изъезженной по всем направлениям дороге, а вернее, дорогам, мы добрались до очередных жилых строений. Первый дом из добротного красного каленого кирпича, с коваными узорчатыми решетками, с окнами, прикрытыми резными старыми ставнями, с большим старинным замком на дверях. На каждом кирпичике клеймо. И тишина… Странно, даже изгороди нет… Второй дом деревянный, серый, тоже старый, крытый древесной щепой, со странным высоким крыльцом. Вкопанные в землю разновысотные чурбаки, на которые положены распущенные пополам горбыли. Открытая дверь в сени, висящие две туши косуль. Ни собаки, ни скрипа, даже ветра нет. Но еще загадочнее огород, отдельно стоящий, огороженный расщепленными в длину сосенками. На каждом столбике, соединяющем звенья забора, каски, в основном наши, советские. Поднялись на крыльцо, постучали. Вышел мужичок, перехватив взгляд охотника Палыча, смотревшего на туши косуль, прикрыл дверь в сени, пояснив: барашков прибрали. Начались его обсуждения с поисковиками из Белого: кто да что, кто направил, кто что сказал. Представили нас: поисковики-«Сургучи» ( есть такой город в Сибири, работают по местам боев сибирских соединений), затем разговор решили перенести в дом. Да, много на Руси разных народов, и у каждого свои дома, но этот меня поразил своей неповторимостью. Сразу же из сеней попадаете в пространство, не имеющее никаких перегородок: кухня, комната, спальня –все вместе. Стены внутри дома из таких же круглых бревен, как и снаружи, кое-где подтесанных топором, в пазах мох. Ни потолок, ни стены, по-моему, ни разу не белили даже, под потолком квадратный фонарь «летучая мышь» (наверное, еще со времен царя Гороха), другой фонарь – на промасленном подоконнике. Сразу у входа стол, столешница скобленая ножом (остались полосы), вокруг неё скамейки, два гнутых расшатанных венских стула, старинная кровать и большущая, занимающая чуть ли не половину избы, русская беленая печь. В верхнем огромном черном зеве стояли чугуны, в них варили пищу и кипятили воду. В этой же печке и мылись. Оказывается, так жила по старинке вся деревня, не было у них бань. Протапливали печь, кипятили воду, затем выгребали все угли, стелили солому, сбрызнув водой, забирались в печь, прихватив еще холодной воды, веник и … с легким паром! Это нам экскурсию потом уже провел хозяин. А снизу еще один проем или полость. Оказывается, это лаз в подполье или запасной выход на улицу. Ну и, наконец, еще одно небольшое круглое отверстие в печи сбоку, над предназначением которого мы с Палычем ломали голову, пока хозяин не решил угостить нас чаем. Оказывается, в зимнее время в это отверстие вставляется труба от самовара, чтобы дым через печную трубу шел на улицу.
Беседа в доме началась неожиданно. За печкой вдруг отодвинулась занавеска, и очень пожилая женщина тонким голосом выдала: «Сашка ничего не говори, пока деньги на стол не положат, разговора быть не может. Вот вам мое слово» и т.д. Она еще что-то пищала и никого не слушала. Оказалось, это мать Александра, ей за 90 лет. Вторая женщина в доме была гражданской женой Александра, жительницей этого села. Непростая судьба была и у Александра. Об этом узнали, когда пили чай. Работал на стройке в Москве, упал с лесов, перелом позвоночника, гипс. Правдами и неправдами привезли домой лежачего, жить не хотел. Спасла и поставила на ноги его жительница третьего дома этой деревеньки, тоже старенького и деревянного. Жила она с дедом через речку на другом крутом берегу рядом с церковью. Взяла слово с Александра, что будет он жить здесь в этом селе до конца жизни, если она поставит его на ноги. Рухнула церковь вместе с колокольней (мы поднимались потом туда, так и лежит с колоколами), ушла из жизни и эта женщина, остался один дед. А в кирпичный барский дом каждое лето из Москвы приезжают наследники. Как они добираются сюда по бездорожью? Кроме этой разбитой лесовозами дороги никакой другой нет. Даже лесовозы идут здесь, только когда ударит мороз, да и то в сопровождении гусеничных тягачей. Александр же один или два раза в месяц ходит за пенсиями за 50 километров в тот ближайший райцентр, где мы брали продукты, с рюкзаком, покупает самое необходимое на всех жителей деревеньки. Так что наши продукты пришлись как раз впору, особенно обрадовался хлебному продукту. «Дед уж очень любитель, отнесу ему гостинец», – пояснил он. С нами Санька не пошел, но нарисовал схему, как добраться до нужного места. Со слов его матери, на этом хуторе в 41-42 годах прятались окруженцы, много их там было, делали вылазки, партизанили, правда, и у местного населения в округе забирали скот, продукты, мотивируя тем, что защищают его, а вместе с тем вызывая недовольство и обиду у сельчан. В 30-е годы в этой местности многих раскулачили, кого сослали, кого постреляли, землю и скот забрали, но земля оказалась пригодной лишь для разведения скота (суглинок, болото), и тех, кто остался в частном секторе, особо не трогали, даже стали переселять сюда людей с других мест. И когда пришли немцы, многие пошли к ним служить по разным причинам: кто-то хотел отомстить, кто-то решил, что к прежнему возврата нет. Красные откатывались все дальше к Москве или разбегались по лесам под ударами оснащенной, механизированной, организованной, сытой, армии, собранной со всей Европы. В листовках и печатных изданиях на русском языке говорили, что падение Москвы – это вопрос уже решенный, а немец – мужик хозяйственный, аккуратный. Когда же им вернули землю, скот, верой и правдой это все отрабатывая, они и провели карателей прямо к лагерю окруженцев. Лагерь бомбили, обстреливали, а затем провели зачистку и предупредили, что если кого-либо там застанут, разбираться не будут. Так туда никто больше и не ходит – гиблое место (охотники иной раз случайно забредали). Бывало, подрывался скот, иногда что-то взрывалось и гремело.
Дальше мы добирались пешком с металлодетекторами, лопатами, мешками по болотине и кустарнику, через три брода. Указанная Александром возвышенность встретила нас оплывшими окопами, рухнувшими землянками, заросшими травой воронками, молодой порослью берез и человеческими останками, лежащими прямо на поверхности. Останки наших бойцов и командиров, остатки оснащения… Почему-то попадалось много различных гранат, стрелкового оружия почти не было, наверное, собрали каратели или местное население. Не нашли мы ни одного медальона.
Зато в низине, у мелководной речушки, нагромождение какого-то искорёженного ржавого металла, разбитые деревянные колеса телег или старых орудий, остатки лафетов, щитов, крылья от авто, колеса. По всей речке разбросанные снаряды без гильз. Как они здесь оказались? Наверное, была здесь раньше какая-то дорога, и среди этой мешанины, поросшей травой и кустарником, кости, кости, останки человеческой плоти, в воде уже почерневшие, похожие на корневища старых деревьев, на берегу разбросанные в различных местах и позах. Попались останки солдата, вернее только половина, не было нижних конечностей, зато в каске и на поясе закреплены шесть или семь гранат. В пулеметном окопчике вместе с останками промокшие поржавевшие брезентовые ленты к «максиму», возле бывшей землянки разбросанные блестящие никелированные (местами с ржавчиной), медицинские инструменты, а металлодетектор всё время визжит, реагируя на металл. Все перепахано, нашпиговано металлом, осколками. Все человеческие останки, что нашли на поверхности, собрали в мешки, произвели временное захоронение, смастерили и установили над времянкой крест, отметили на карте. Торопились, день походил к исходу. Посовещались и пришли к выводу, что летом и весной работы здесь невозможны. Оптимальный вариант работ вот так же осенью, по первым заморозкам, поэтому удобнее эти работы провести местным поисковым отрядам либо Смоленским поисковикам (местные поисковики обещали решить этот вопрос).
В Белый возвращались глубокой ночью, гудели спина и ноги, руки налились тяжестью, ныли плечи, все пришлось таскать на себе. Молчали. Каждый думал о своем и о нашем общем. Надо доложить и сделать отметки на карте военкома, в департаменте молодежной политики района и МВД, получить разрешение на проведение разведки в другом квадрате, согласовать с поссоветом.
Завтра запланировали разведку в Шайтравщину, по местам боев и окружения 31 армии и боев 6 сибирского добровольческого сталинского корпуса, в дальнейшем 22 гвардейского – наших земляков.

Приложенные файлы


Добавить комментарий