Живая классика


Автор-составитель Беспалова Т.В., г. Мыски Кемеровской обл.
Произведения для конкурса чтецов «Живая классика»
(некоторые тексты даны в адаптированном виде)
№ Список произведений
Страница
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200 Айтматов Чингиз Солдатёнок
Алмазов Борис А и Б сидели на трубе
Алмазов Борис Прости меня!
Амбросова Елена Доктор
Астафьев Виктор Если это любовь
Астафьев Виктор Наклёпки
Астафьев Виктор Злодейка
Астафьев Виктор Марьины коренья
Астафьев Виктор Гимн жизни
Астафьев Виктор Кузяка
Астафьев Виктор Хвостик
Афанасьев Юрий Сказка о добром сердце
Балаев Артур Сердце голубя
Барков Александр Барсучья кладовая
Барков Александр Когда распускаются подснежники
Барков Александр Рыболов Васька
Берестов Валентин Честное гусеничное
Берестов Валентин Аист и Соловей
Бианки Виталий Хвосты
Биссет Дональд Сказки Игра в прятки
Откуда взялась морская звезда
Волна Большая и волна Маленькая
Малышка пингвин по имени Принц
Про тигрёнка
Всё кувырком
Богомолов Владимир Рейс «Ласточки»
Богушевская Ирина Люцерка
Бондарев Юрий Простите нас!
Бруштейн Александра Дорога уходит в даль...
Василевич Алена Калиновая рукавичка
Васильев Борис Не стреляйте в белых лебедей
Васильев Борис Летят мои кони
Васильев Борис Летят мои кони
Вересаев Викентий Загадка
Владимиров Александр Косуля
Воронкова Любовь Девочка из города
Воронкова Любовь Что сказала бы мама
Габова Елена Не пускайте Рыжую на озеро
Габова Елена Новенький и Черепаха
Георгиев Сергей Собаки не ошибаются
Гиневский Александр Жизненная сила
Гиневский Александр Чудо на варежке
Голышкин Василий Чем может быть зонтик?
Голявкин Виктор В шкафу
Голявкин Виктор Карусель в голове
Горин Григорий Ёжик
Гришковец Евгений Шрам
Дарин Дмитрий Завещание
Дорофеев Александр Когда я был лягушкой
Драбкина Алла Записки бывшей двоечницы
Драгунский Виктор Заколдованная буква
Драгунский Виктор Красный шарик в синем небе
Драгунский Виктор Шиворот- навыворот
Дружинина Марина Звоните, вам споют!
Дружинина Марина Гороскоп
Дружинина Марина Непослушные цыплята
Дубровский Евгений В лесу летом
Дуров Владимир Слон Бэби
Железников Владимир Голубая Катя
Железников Владимир Девушка в военном
Железников Владимир Три ветки мимозы
Железников Владимир Чучело
Железников Владимир Чучело
Закруткин Виталий Матерь человеческая
Зощенко Михаил Бабушкин подарок
Зощенко Михаил Находка
Иванов Сергей Лето я провела хорошо...
Каминский Леонид Сочинение
Карапетьян Рустам Ромашкин и любовь
Карим Мустай Грей
Катаев Валентин Сын полка
Катаев Валентин Флаг
Качалков Сергей Обман
Келер Владимир Дорогой подарок
Коваль Юрий Вода с закрытыми глазами
Коваль Юрий Алый
Коваль Юрий Алый
Короленко Владимир Мороз
Короленко Владимир История моего современника
Коэльо Пауло Секрет счастья
Крапивин Владислав Деревянный кинжал
Крапивин Владислав Журавлёнок и молнии
Кривин Феликс Рассказ о лесорубе, которому до всего было дело
Кривин Феликс Два камня
Кривин Феликс Художник
Крюкова Тамара Волшебная сила слова
Крюкова Тамара Круговорот вещей в природе
Крюкова Тамара Вампир из 9 «б»
Крюкова Тамара Поединок
Куклин Лев Ничего не случится!
Куликова Людмила Свиделись
Куприн Александр Пиратка
Курамшина Ирина Сыновий долг
Куцко Сергей Волки
Леонардо да Винчи Муравей и пшеничное зерно
Леонардо да Винчи Невод
Леонардо да Винчи Пеликан
Лиханов Альберт Солнечное затмение
Лиханов Альберт Чистые камушки
Лиханов Альберт Оглянись на повороте
Лиханов Альберт Лабиринт
Львов Сергей Быть или казаться?
Мамин-Сибиряк Дмитрий Meдведко
Маркова Юлия Охота на сову
Масс Анна Чапа
Мелихан Константин Русалка
Мелихан Константин Заслуженная оценка
Москвина Марина Блохнесское чудовище
Надыршин Василий Новенький
Надыршин Виталий Два апельсина
Никольская Анна Вадимкины слезы
Носов Евгений Тридцать зёрен
Носов Евгений Забытая страничка
Носов Евгений Деревенские ласточки
Носов Евгений Шопен, соната номер два
Носов Николай Заплатка
Носов Николай Клякса
Носов Николай Витя Малеев в школе и дома
Носов Николай Витя Малеев в школе и дома
Одноралов Владимир Субботник
Одноралов Владимир Калоши счастья
Осеева Валентина Бабка
Осеева Валентина Почему?
Осеева Валентина Рыжий кот
Осеева Валентина Новый учитель
Островский Николай Как закалялась сталь
Пантелеев Алексей Трус
Пантелеев Леонид Платочек
Паустовский Константин Дружище Тобик
Паустовский Константин Старый повар
Первенцев Аркадий Валька с торпедной «девятки»
Пермяк Евгений Надёжный человек
Песков Василий Тысяча слов о бескорыстии
Песков Василий ВоробьиПесков Василий Красавец
Песков Василий Дезертир
Петросян Татьяна Записка
Петрушевская Людмила Сказка про веник и палку
Петрушевская Людмила  Котенок Господа Бога
Пивоварова Ирина Весенний дождь
Пивоварова Ирина О чем думает моя голова
Полянская Ирина Обряд рассаживания
Попов Леонид Настоящий защитник
Попов Леонид Подснежники к 8 Марта
Постников Валентин Зачем барану рога?
Постников Валентин Жених из 3 Б
Приставкин Анатолий Фотографии
Пришвин Михаил Выскочка
Радзиевская Софья Дымка
Розов Виктор Дикая утка
Силин Сергей Везунчик
Смелик Эльвира Урок физкультуры
Соколова Елена ЕГЭ-гэ!
Солоухин Владимир Ножичек с костяной ручкой
Солоухин Владимир Летний паводок
Солоухин Владимир Мститель
Старостин Александр Барбоска
Сухомлинский Владимир Легенда о материнской любви
Тарковский Михаил Урок литературы
Тарловский Марк Гипноз
Тарловский Марк Двойка
Тихонов Николай Поединок
Токарева Виктория Рождественский рассказ
Тополь Эдуард Как моржи с белыми медведями поссорились
Трояновский Игорь За что?
Трояновский Игорь Это такое счастье – дарить радость
Трояновский Игорь Ты возьми меня с собой
Тургенев Иван Враг и друг
Тургенев Иван Милостыня
Тургенев Иван Роза
Тургенев Иван Голуби
Турусова Анна Лилии долин 
Турусова Анна Пятерка за «фонарь» 
Тушин Аркадий Долли
Тэффи Надежда О нежности
Тэффи Надежда Счастливая
Тэффи Надежда Экзамен
Улицкая Людмила Школьные годы чудесные
Улицкая Людмила Капустное чудо
Улицкая Людмила Восковая уточка
Фадеев Александр Подвиг Морозки
Фадеев Александр Руки матери
Хармс Даниил 17 лошадей
Хармс Даниил Во-первых и во-вторых
Чаплина Вера Росомаха
Чепилка Елена Друзья
Чехов Антон Счастье
Чехов Антон Житейская мелочь
Чёрный Саша Стихи, котята и блохи
Шергин Борис Собирай по ягодке – наберёшь кузовок
Шим Эдуард Черёмуха
Шипилов Андрей Правдивая история
Шмелёв Иван Мой Марс
Шолохов Михаил Жеребёнок
Шолохов Михаил Нахалёнок
Яковлев Юрий Девочки с Васильевского острова
Яковлев Юрий Цветок хлеба
Яковлев Юрий Театральный двор
Яковлев Юрий Мальчик с коньками
Яковлев Юрий Разбуженный соловьями
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
28
29
30
32
33
35
36
37
38
40
41
43
44
46
48
50
51
52
53
54
55
56
58
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
72
73
74
75
76
78
79
80
81
82
83
84
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
98
99
100
101
102
103
104
105
106
108
110
112
113
114
115
116
117
119
121
122
123
124
125
126
127
128
130
131
132
134
135
136
137
138
139
140
141
143
144
146
147
149
150
151
152
153
155
156
158
159
160
161
162
163
165
166
168
169
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
230
231
233
234
Айтматов Чингиз
Солдатёнок
Отца своего, который погиб на фронте, Авалбёк не помнил. Первый раз он увидел его в кино, когда мальчику было лет пять.
Фильм был про войну, Авалбёк сидел с матерью и чувствовал, как она вздрагивала, когда на экране стреляли. Ему было не очень страшно, а иногда даже, наоборот, весело, когда падали фашисты. А когда падали наши, ему казалось, что они потом встанут.
Вот на экране появились артиллеристы. Их было семь человек. Один из них был смуглым, черноволосым, небольшого роста.
И вдруг мать тихо сказала:
– Смотри, это твой отец...
Почему она так сказала? Зачем? Может быть, случайно или потому, что вспомнила мужа. И действительно, солдат на экране был очень похож на отца на той старой военной фотографии, которая висела у них дома.
И мальчик поверил. Он уже думал о солдате как о своём отце, и в его детской душе родилось новое для него чувство сыновней любви и нежности. Как он гордился своим отцом! И война с этой минуты уже не казалась мальчику забавной, ничего весёлого не было в том, как падали люди. Война стала серьёзной и страшной, и он впервые испытал чувство страха за близкого человека, за того человека, которого ему всегда не хватало.
А на экране шла война. Появились немецкие танки. Мальчик испугался. «Папа, танки идут, танки!» – кричал он отцу. Танков было много, они двигались вперёд и стреляли из пушек. Вот упал один артиллерист, потом другой, третий... И вот остался только отец, он медленно шёл навстречу танку с гранатой в руках.
– Стой, не пройдёшь! – крикнул отец и бросил гранату. В этот момент в него начали стрелять, и отец упал.
– Это мой отец! Вы видели? Это моего отца убили... – закричал Авалбёк, желая, чтобы люди гордились его отцом так же, как он.
И тогда соседский мальчишка, школьник, первым решил сказать ему правду.
– Да это не твой отец. Что ты голосишь? Это артист. Не веришь – спроси у киномеханика.
Но киномеханик молчал: взрослые не хотели лишать мальчика его горькой и прекрасной иллюзии.
Мать наклонилась к сыну, скорбная и строгая, в глазах её стояли слёзы.
– Пойдём, сынок, пойдём. Это был твой отец, – тихо сказала она и повела его из зала.
Сердце мальчика было наполнено горем. Только сейчас он понял, что значит – потерять отца. Ему хотелось плакать. Он посмотрел на мать, но она молчала. Молчал и он. Он был рад, что мать не видит его слёз.
Он не знал, что с этого часа в нём начал жить отец, который давно погиб на войне.
*****
Алмазов Борис
А и Б сидели на трубе
— Папа! — сказал Игорь. — А и Б сидели на трубе, А — упало, Б — пропало! Что осталось на трубе?
— Ах мазилы! — закричал папа. — Это ж надо! Ну мазилы!
Он смотрел на экран телевизора так, словно от этого зависели жизнь и здоровье всей семьи.
— На какой трубе? — спросил он не оборачиваясь.
— Не знаю, — ответил Игорь. — Может, на заводской, а может, на трубе парового отопления. Вообще-то всё равно, главное, что сидели.
— Ну надо же! Надо же! — подскочил папа в кресле. — Ну! Ну-у-у! Ах мазилы!— Папа вытер пот со лба, словно это не хоккеисты, а он сам, в красном свитере и шлеме, запакованный в щитки, носился по ледяному полю.
— Ну! Ну! — завопил папа. — Дожимай вратаря! Дожимай! В хоккей играть — это не на трубе сидеть! Ах мазилы! Шайбу давай! Шай-бу!
Игорь постоял-постоял и тихонечко вышел в другую комнату. Там мама шила на машинке. То есть она-то, может, и хотела шить, но машинка шить не собиралась. Поэтому мама была очень сердита.
— Мама! — сказал Игорь. — А и Б сидели на трубе…
— Да что же это за наказание такое! — чуть не плача сказала мама. — Рвёт нитки и всё! Ну хоть что хочешь делай!
— Мам… Ну послушай! — сказал Игорь.
— Ну что тебе?
— Загадка. А и Б сидели на трубе, А — упало, Б — пропало… Что осталось на трубе?
— Слушай, имей совесть, — сказала мама. — Тут машинка не шьёт, а ты мне какой-то трубой голову морочишь… Вон иди к бабушке, она у нас всё знает…
У бабушки в гостях были две подруги — тоже бабушки. Они пили чай.
— Здрасти! Хотите, я вам загадку загадаю?
— Конфетку хочешь?
— Спасибо! Так вот: А и Б сидели на трубе…
— Спасибо сказал и ступай себе! — прервала его бабушка. — Где твои родители? Могу я, в конце концов, хоть один день отдохнуть?
Игорь вышел в коридор. Постоял. Послушал. В одной комнате ревел телевизор, в другой — стрекотала, спотыкаясь, машинка, в третьей — неторопливо позвякивали чашки… И никто не хотел узнать про А и Б, которые почему-то то сидели, то не сидели на трубе.
И тогда Игорь решил уйти из дома. Навсегда!
— Вот тогда я не буду вам всем мешать! — шептал он. — Тогда хоть на машинке шейте, хоть чай пейте, хоть хоккей смотрите… А я уйду в лес и буду там жить, один! Буду охотиться! Может, меня даже волки съедят… Вот тогда узнаете… — И от этих слов Игорю стало так себя жалко, что даже в носу защипало.
Он надел пальто, кепку, вбил ноги в уличные башмаки и вышел на лестничную площадку.
На лестнице, на ступеньках сидела Ирка из квартиры напротив и обливалась горькими слезами.
— Ты это чего? — спросил Игорь.
— Да! Я всем мешаю, — всхлипывая, ответила Ирка. — Они говорят: «Иди погуляй! Нам Витечку купать надо!» Он маленький, его каждый день купают! Я решила уйти от них…
Она всхлипнула ещё громче, и синий бант у неё на макушке горестно подпрыгнул, словно большой мотылёк.
— Да ладно!— сказал Игорь, присаживаясь рядом с Иркой на ступеньку. — Не реви! Вот на конфетку!
Он протянул девочке конфету и подумал о том, что его папа целую неделю работал в две смены, потому что его сменщик заболел, и целую неделю не смотрел телевизор и почти что весь чемпионат мира по хоккею не смотрел… Так что, пожалуй, пускай смотрит, завтра ему опять в две смены работать.
А потом про маму вспомнил, как она говорила, что вот уже весна, лето на носу, а ей на улицу выйти совершенно не в чем…
Что касается бабушки, то тут и говорить нечего…
— Я загадку знаю: А и Б сидели на трубе, А — упало, Б — пропало, что осталось на трубе?
Ирка задумалась.
— А… и… Б, — медленно стал говорить Игорь, — А… и… Б… сидели…
— И! — закричала Ирка, засмеялась и захлопала в ладоши. — И осталось на трубе. Буква «И»! Я сразу догадалась! А вот ты отгадай: девица в светлице, а коса на улице! Что такое?
— Морковка! Это ерунда! А вот ты скажи: почему мяч катится?
— Я знаю, я знаю… — закричала Ирка. — По земле…
— А вот и не угадала! Мяч катится, потому что он круглый!
— А вот ты, а вот ты, — торопилась девочка, — ты скажи: почему верблюд ваты не ест?
— Не знаю! — честно признался Игорь. — Может, она не питательная!
— Да нет же, просто потому, что он вату не любит!
Так они сидели, разговаривали и смеялись. И забыли, что на всех обиделись и ушли из дома навсегда.
*****
Алмазов Борис Прости меня!
Настоящего голода, какой переживала моя мама на Ленинградском фронте, а бабушка в блокаду, я не помню, но голодные времена застал. После войны в Ленинграде мы перемогались, получая хлеб по карточкам, и всё мечтали: вот приедем на Дон… И наконец мы поехали туда — в голубые степи, в края ковылей и маков, прозрачных рассветов, пшеничных караваев и всех плодов земных! А когда добрались до нашего хутора — тут-то нас голод и настиг!
Нас спасали два мешка сухарей, накопленные в Ленинграде. Ежедневно утром и вечером оттуда извлекались два сухаря, и бабушка внимательно следила, как я их ем: «Чтобы по-людски, за столом, не торопясь, чистыми руками, обязательно прихлёбывая из миски отвар свекольной ботвы. Не в сладость, а в сытость…».
Боже мой, а что же они с мамой ели? Что вообще ели взрослые, если детей кормили лепёшками из лебеды?
И вот однажды к нам дяденька на бричке приехал!
Я почувствовал идущий от тележки запах. Из сеней запах потащил меня в комнату к бабушкиному комоду — там я увидел четыре огромных, душистых, масляно блестевших корочкой белых каравая. От их запаха у меня кружилась голова, но впиться в хлеб, разламывать его, кусать — я не посмел. С великой натугой я закрыл комод.
Из соседней комнаты доносились голоса.
— Егорушка, — ахала бабушка. — Да что ж ты к нам, у тебя своих пятеро!
— А у меня ещё есть! Это нам артельный на трудодни зерно выдал, дай бог ему здоровья. Всё же вы гости! Из Ленинграда! В родные как-никак места возвернулись, и тут голодовать… Негоже так-то!
Он протянул ко мне руку, и я сжался, как от удара: «Сиротку жалеет! Добренький!» Я возненавидел Егора! Меня затрясло от его белозубой улыбки и жалостных глаз. И как я, пятилетний недомерок, сообразил, чем больнее ударить его?!
— А что это у нас в доме так навозом тянет? — «Вот так тебе! — подумал я. — Пришёл, расселся тут. Жалеет. Разговаривает!»
Запах от Егора шёл густой, в нём мешались конский и овечий пот, махорка и духота овечьего закута.
Егор заморгал белыми ресницами, нахлобучил бесформенную папаху и суетливо заторопился.
— И то! И то… — забормотал он. — Спим-то посреди отары… Вы уж извините… Надо бы сперва в баню… Но я хлебца вам тёплого, из печи чтобы, хотел…
Когда я ел божественно пахнувший ломоть, грыз хрустящую корку,— я не понимал, какой поступок совершил!
И только потом, когда томление сытости стало склеивать мне веки, я удивился, почему это после ухода Егора ни мама, ни бабушка не сказали мне ни слова.
— Это же надо — взрослому человеку…Стыд какой!
— Как стыдно! Как стыдно! — Мама поднялась и стала ходить по комнате. — Он в степи, под градом и холодом, под молниями и суховеями, круглый год один, среди овец…
— У него своих детишек голодных пятеро, а он тебе первому… Я — плохая бабушка! Я не умею тебя воспитать!
Через час такой пытки я уже рыдал, понимая весь ужас совершённого мною.
— Что же мне делать? — закричал я, захлёбываясь слезами.
— Сам набедил — сам и поправляй!
— Да как же! Как же я у него прощения попрошу, если он уехал?
— Он недалеко живёт! — обронила мама. — За оврагом, у кладбища.
— Так ведь уже темно! — кричал я, леденея от мысли, что придётся переходить овраг, где и днём-то страшно. — Меня волки съедят!
— Пусть! — отрезала бабушка. — Пусть лучше моего внука съедят волки, чем будет внук — свинья неблагодарная!
— Он ведь хлеб! Он ведь хлеб тебе привёз, — прошептала мама.
На улице было действительно совсем темно. Спотыкаясь и поскуливая, вышел я к оврагу, где темень лежала огромным чернильным пятном. Рыдая, опустился я на дорогу.
— И пусть! — шептал я. — Пусть меня сейчас волк съест и не будет меня у них!
Из темноты вдруг высунулась огромная собачья голова и ткнулась холодным мокрым носом в мой голый живот, потом пофырчала мне в ухо и скрылась. Поднялся я, перешёл чёрный овраг и, стараясь не смотреть в сторону кладбища, вышел к Егорову куреню. Окна не светились… И тогда я зарыдал в голос, потому что всё было напрасно: Егор спит, а завтра он уедет и никогда не простит меня!
— Кто здесь? — На огороде вдруг осветилась открытая дверь бани.
— Дядя Егор! — закричал я. — Это я! — И, совсем сомлев от страха, от стыда, ткнулся во влажную холщовую рубаху овчара и, заикаясь, просипел: — Дядя Егор! Прости меня!
За всю мою жизнь не испытывал я большего раскаяния, чем в тот момент.
— Божечка мой! — причитал Егор. — Да закоченел весь!
Потом он мыл меня, потом мы шли домой, всё той же бесконечной ночью, и уже много лет спустя мама рассказала мне, как они с бабушкой шли за мною по пятам, обливаясь слезами; мама несколько раз порывалась подбежать ко мне, больно маленький я был и очень горько плакал, но бабушка её останавливала: «Терпи! Сейчас пожалеешь — потом не исправишь…»
Были у нас потом и праздники, и изобильные столы, и весёлые рыбалки с дядей Егором. Были длинные ночные разговоры, но навсегда осталось у меня чувство вины перед тем, кто дал мне хлеб… Перед Егором — Георгием Земледельцем — так это имя переводится с греческого. Вот ведь какая символика получается…
*****
Амбросова Елена
Доктор (глава из книги «Такие нужные люди»)
В среду утром первоклассник Вовка Марков весь покрылся мурашками. Но его родители отнеслись к этому событию легкомысленно, доктора вызывать не стали и отправили сына в школу. А в пятницу мурашки появились у всех Вовкиных одноклассников. И на переменах, засучив рукава пиджаков, первоклассники сравнивали, у кого мурашки больше.
Вовкины оказались меньше всех, и мальчишка очень расстроился.
— Это потому что они у тебя давно появились, — сказал ему умный Костя. — И уже успели постареть и съежиться.
— За два дня так сильно постареть нельзя, — замотал головой Вовка.
— А ты откуда знаешь? — спросил Костя. — Ты что, доктор?
— Точно, — понял Вовка. — Нам надо срочно к школьному доктору идти, особенно мне, пока мои мурашки вовсе не пропали. Потому что вас всех посадят на больничный, а мне придется одному в школу ходить. А я так не хочу!
И после уроков весь класс направился в медицинский кабинет.
Доктор Егор Владимирович, осмотрев первоклашек, высказал предположение:
— Интересные пупырыхи, на мурашки похожи.
— А разве это не мурашки? — удивился Костя.
— Пока не знаю, — ответил доктор. — Сейчас будем выяснять.
И спросил:
— Кто первый ими покрылся?
— Я, — прошептал Вовка, — в среду утром.
— А родители, конечно, доктора вызывать не стали и отправили тебя в школу? — догадался Егор Владимирович.
— Да, — сказал Вовка. — Отправили и посмеялись.
— Безответственно поступили, — хмыкнул доктор и поинтересовался: — А как ты себя чувствуешь?
— Я еще во вторник волноваться стал, — ответил Вовка, — когда узнал о контрольной по русскому языку. А в среду мне и вовсе страшно стало. Рассказал об этом одноклассникам, а сегодня они и сами этими пупырыхами пошли.
— Я все понял, — сказал Егор Владимирович. — Это не пупырыхи, а самые настоящие мурашки страха. А Вова Марков стал источником эпидемии. Сначала он сам до мурашек испугался контрольной по русскому языку, а потом и других заразил своим волнением. Поэтому ваш класс надо срочно сажать на карантин. Потому что, того и жди, заболеет второй класс, потом третий, и так вся наша школа заразится мурашками. Затем они появятся в соседних школах, а там и до министра образования дело дойдет, и у него тоже побегут мурашки.
— А как вы нас на карантин посадите? — спросил Костя.
— На выходные, с учебником по русскому языку,— ответил доктор.
— Учебник к мурашкам надо прикладывать?
— Нет, не надо. Надо в нем все упражнения выполнять.
— Сколько раз в день? — решил уточнить Костя.
— Весь день, — пояснил доктор. — С перерывом на еду.
— Значит, и до еды, и после нее? — не унимался Костя.
— Да! — кивнул Егор Владимирович и обратился к Вовке Маркову: — А ты уже, как я понял, два дня с этим учебником не расстаешься?
— Откуда вы знаете? — удивился Вовка.
— По размеру твоих мурашек, — сказал доктор. — Чем больше ты к контрольной готовишься, тем меньше они становятся. Наукой установлено, что прилежная учеба всегда препятствует появлению мурашек.
— А если переучишься, то чем можно покрыться? — спросил умный Костя.
— В моей практике еще такого не было, — ответил Егор Владимирович. — Но каждый школьный врач мечтает написать по этой теме докторскую диссертацию «Обыкновенный переученус». Да только с таким диагнозом пациентов трудно найти.
— А вы по нашей болезни пишите диссертацию, — посоветовал Костя. — Вы нас изучайте.
— И подольше, — обрадовался Вовка Марков. — А я обещаю учебник по русскому языку в руки больше не брать.
— Спасибо, ребята, — улыбнулся Егор Владимирович, — но я давал врачебную клятву Гиппократа, в которой обещал оказывать помощь больному. Так что идите и лечитесь, — и добавил:
— К тому же, ваши мурашки уже давно изучены.
«Жалко, — подумал Вовка Марков, выходя из медицинского кабинета. — Я бы с радостью поучаствовал в эксперименте по изучению этих мурашек. Сидел бы себе дома за компьютером, уроки не учил, а только боялся».
*****
Астафьев Виктор
Если это любовь
В купе поезда, куда я вошел с опозданием, человек с одной рукой, судя по возрасту, инвалид войны, надевал миловидной, молодящейся даме мягкие тапочки с розочками-аппликациями на носках.
Обутая и ободренная, дама ушла в коридор, скучая, смотрела в окно. Инвалид принялся заправлять постели.
Ничего не скажешь, делал он эту работу одной рукой довольно ловко, хотя и не очень споро, — привык, видать, заниматься домашними делами. Но одна рука есть одна рука, и он устал изрядно, пока заправил две постели.
— Мурочка! Все в порядке, — известил он даму и присел к столику.
Дама вошла в купе, пальчиком подправила не совсем ловко заделанную под матрац простыню и победительно взглянула на меня: «Вот как он меня любит!»
Инвалид по-собачьи преданно перехватил ее взгляд, подтвердил: «Вот как я ее люблю!»
Потом они перепирались насчет нижнего места, и дама снисходительно уступила:
— Ну, хорошо, хорошо! — Поцеловала усталого спутника, мужа, как выяснилось потом, пожелала ему спокойной ночи и стала устраиваться на нижнем месте.
Сходив в туалет, инвалид попытался молодецки вспрыгнуть на вторую полку — не получилось. Он засмущался, начал извиняться передо мной, спрашивать у Мурочки: не потревожил ли ее?
— Да ложись ты, ради Бога, ложись! Что ты возишься? — строго молвила дама, и супруг ее снова заизвинялся, заспешил.
Дело кончилось тем, что мне пришлось помочь ему взобраться на вторую полку. Поскольку были мы оба фронтовики, то как-то и замяли неловкость, отшутились.
Познакомились. Инвалид был известный архитектор, ехал с ответственного совещания, жена его сопровождала, чтобы ему не так трудно было в пути.
Долго не мог уснуть архитектор на второй полке, однако шевелиться боялся, чтоб не потревожить свою Мурочку.
И я подумал, что любовь, конечно, бывает очень разная и, наверное, я ее понимаю как-то упрощенно, прямолинейно или уж и вовсе не понимаю. Во всяком разе, такую вот любовь, если это в самом деле любовь, мне постичь было непосильно.
*****
Астафьев Виктор
Наклёпки
Шли по лесу молодой и старый охотники, точнее, — дядя и племянник. Дядя — звали его Василий Васильевич — всю жизнь в лесу. Он работает на сплаве древесины и попутно занимается рыбалкой и охотой.
Племянник приехал к нему в гости из города. Человек он страшно говорливый, всему удивляется, всем восхищается и норовит обязательно выстрелить. Это всегда так: попало ружьё в руки горожанина, да ещё такого, который на охоте не бывал, — ну, берегись, малые птахи, берегись, сороки, галки и вороны, — идёт погубитель. Дичи-то ему не добыть, а тех птиц и зверушек, что сами на мушку садятся, такой охотник очень любит подшибить. Да ещё сфотографируется с дятлом или галкой, держа её двумя пальцами и улыбаясь, — это на потеху родным деткам: вот, мол, какой ваш папа меткий стрелок…
Ходили, ходили дядя с племянником — нет уток, даже в глаза ни одной не видели. Скис племянник, едва плетётся. Свернули они в лог, вышли на покос.
— Что это? — сразу пересохшим голосом спросил его племянник.
— Рябчики, — спокойно ответил Василий Васильевич и на полянку шагнул.
Фыркнули крыльями рябчики и — врассыпную. Племянник — за ними. Василий Васильевич поймал его за руку:
— Куда? Не видишь, что ли, что рябчики ещё малы, бесхвостые вовсе. Вот подрастут, тогда и стреляй…
— Одного, дядя Вася, на пробу.
— Говорю — нельзя!
— Одного, дядь Вась… Никто не узнает.
— Тьфу ты, азартный какой! — ругнулся дядя Вася и хитро сощурился. — Ну, ежели одного, на пробу. А не пожалеешь?
— Да что вы? — сглотнул от нетерпения слюну племянничек, а сам уже курок взвёл и глазами зыркает по лесинам, но рябчиков увидеть не может.
— Ну, как? — подошёл ближе к племяннику дядя.
— Не могу заметить. Мне бы только на миг… Я бы… — зашептал племянник.
Дядя покосился на племянника и усмехнулся. Аж побледнел от напряжения паренёк, а глаза алчные. «Ну, этого надо сразу отучать от лесного хулиганства, иначе лихой браконьер-хапуга из него получится», — подумал Василий Васильевич и показал племяннику на пихту:
— Гляди, во-о-он подле пихты липа?
— Ах, как же это я раньше-то не заметил? Сейчас, сейчас, — целится парень в серенький комочек, чуть видимый сквозь пихтовую хвою.
— Лучше целься, не промажь, — сказал Василий Васильевич, и в голосе его смех послышался, но не обратил на это внимание племянник. Он ещё плотнее прижал ружьё к плечу и ба-бах! Побежал племянник к пихте, а Василий Васильевич — в лог, к воде. Спустя минуту увидел: мчится по косогору его племянничек, ружьё бросил, орёт благим голосом, а за ним столбится и гудит осиный рой.
— В воду! — скомандовал Василий Васильевич. — Руками не маши! В воду!
Взвизгнул парень и бултыхнулся лицом в ручеёк. А когда приподнялся — Василий Васильевич упал на траву, сражённый смехом. Племянника не узнать: всё лицо его в огромных волдырях, один глаз вовсе заплыл, верхнюю губу на сторону унесло.
— Наклепали тебе рябчики морду-то!
Прыткий охотник уже понял, что Василий Васильевич нарочно втравил его в эту историю — осиное гнездо вместо рябчика показал. И обижаться нельзя: не жадничай, не подличай в лесу.
*****
Астафьев Виктор
Злодейка
Эту собаку зовут Злодейка, хотя ничего злодейского она не совершила. Получила она такое имя за усердие. Да, да, за усердие.
Есть люди, которые любят всякие совместительства, проще сказать, занимают по полдолжности, ну и, конечно, так и работают — серединка на половинку. И на рыбалке тоже такое случается. Едет человек рыбачить, а ружьё с собой прихватит: авось рыбы наловлю и подстрелю чего-нибудь. А рыбак, о котором я хочу рассказать, не только ружьё, но и собаку с собой прихватил, чтобы уж всё разом сделать: и порыбачить, и поохотиться, и собаку «натаскать».
Звали её Фишкой. Была она молоденькая, шустрая, с умильными глазами. Хозяин её, Паша Усольцев, приехал на станцию Утёс, а оттуда к реке Усьве пошёл. Фишка всю дорогу по кустам металась, взвизгивала от радости, мышиные норки раскапывала.
На Усьве он сколотил плотик, положил рюкзак, посадил рядом с рюкзаком Фишку, ружьё пристроил возле своих ног и поплыл. Но вот и Красная глинка, крутой обрывистый берег с бурыми обнажениями в вымоинах, поросший тощим лопухом и кое-где кипреем.
Буйно плескались здесь когда-то таймени, хариусы, а в засаде возле упавших лесин и в траве стояли щуки, кормились в омутистой глубине язи и голавли.. А теперь только изредка можно увидеть здесь в тихий вечер или на утренней зорьке, как серпом выбрасывается из воды яркопёрый таймень и оглушительно хлещет хвостом по воде.
Но трудно поймать тайменя возле Красной глинки. Очень уж умна стала рыба. Очень уж много раз брала она и скрывалась, очень уж много видела на своём веку. Однако нет такого рыбака на свете, который бы не мечтал поймать ту рыбину, которая чуть было не попала к нему...
Вот и в тот раз спиннингов в десять обрабатывали рыбаки плёс. Каких только блёсен ни подбрасывали, как только ни ловчили — не брал таймень. Плескался, буйствовал, на виду рыбёшек гонял — и не брал. Устали рыбаки, махнули на это дело рукой, к костру подались.
В это время и выплыли из-за поворота на плотике Паша Усольцев и Фишка. Паша трудился, успевая сделать побольше забросов, пока его не пронесло по плёсу и не подхватило раскатистое течение на перекате.
— Брось, не старайся! — крикнули Паше ребята. — Мы уж тут каждый метр квадратно-гнездовым, пропашным и всякими разными способами обработали.
Паша не отвечал: Паша трудился, надеясь, что ему-то уж повезёт. Внезапно раздался треск катушки, и все увидели, как согнулось удилище в руках Паши, как он весь напрягся, шире ноги расставил, и началась борьба.
Таймень не давался Паше. Он был «битый», этот таймень, и, очевидно, не раз уж вывёртывался из трудного положения. Он стремительно бросался из стороны в сторону, вымётывался наверх и ныром уходил под плот.
Берег ревел. Каких только советов ни подавал народ! Но Паша не отвечал, он боролся молчком.
А плот несло к перекату. Таймень ослаб. Паша подводил его ближе и ближе. Вот возле самого плота забился, забушевал речной богатырь, и тут Фишка, о которой все забыли, не выдержала, бросилась на тайменя сверху, как лев, ну и, конечно, сняла рыбину с якорька.
Паша подмотал катушкой блесну, а Фишка выкарабкалась на плот и отряхнулась. Деловито так отряхнулась, с чувством — поработала.
Народ на берегу стонал от смеха. Паша глянул на Фишку и схватился за голову.
— Дур-р-рак! — вопил он. — Зачем, ну зачем я тебя взял с собой? Зачем?! — Это он спрашивал Фишку. — Злодейка ты! Чего ты наделала?!
Фишка виновато облизнулась и горестно взлаяла: дескать, хочешь всё как лучше сделать, а получается не так да не этак.
Плот подхватило бурным течением на перекате и быстро унесло. Паша рвал на себе волосы.
С тех пор Фишка стала Злодейкой.
*****
Астафьев Виктор
Марьины коренья
      Однажды мне довелось побывать на Северном Урале. Я сидел на каменной осыпи одного из отрогов вершины Кваркуш. Из-за Вогульской сопки, отчетливо видной вдали, медленно поднималось солнце, и сопка то озарялась с восточной стороны, то снова делалась сумеречной от наползающих на нее облаков.
      Но вот солнце выкатилось на горб сопки, ударило лучами по облакам и густым туманам. Снег засверкал на вершине, облака потускнели, нехотя сползли в ущелья, и мир разделился надвое. Вверху были сопки, с белыми зайцами на спинах, все в солнечном сиянии, все в сверкании. А внизу все затоплено, закрыто. Здесь, на вершинах Урала, — начало жизни рек. Здесь, в поднебесье, лежат вечные снега, питая острые родники теми скупыми каплями, из которых потом рождаются великие реки, то яростно, то степенно идущие до самого Каспийского моря.
      Реки рождаются в блаженной, вечной тишине. Низкое, скупое на тепло и щедрое на свет солнце все же оплавляет прессованные, тяжелые, как свинец, валы снегов, и разбегаются во все стороны юркие ручейки. Еще малые, еще хилые, тут же совсем близко сходятся они вместе и вперехлест, весело заплетаясь на ходу, катятся вниз по камням и осыпям. Вниз! Вниз! С хохотом и звоном. И уже не остановить их, не вернуть. Реки — что человеческие судьбы: у них много поворотов, но нет пути назад.
      Осыпь, на которой я сижу, оканчивается взлетом иссеченных ветрами сопок. Под сопкою, чуть ли не выскакивая на усыпанные семенами снежные груды, растут подснежники с теплыми шероховатыми листьями. В листьях этих, как в доброй горсти, зажато по пяти белых цветочков. Расцветают они здесь почти все лето, преследуя линяющие под солнцем снега, расцветают по пяти штук на одном стебле. Нигде я не видел таких дерзких подснежников.
      А на высыпке мелкого камешника, возле маленькой скрюченной пихточки я вижу крупныe багрово-розовые цветы. Внизу, на склонах Урала, растут они выводками, корней по тридцати, голова к голове, лист в лист. И цветы там яркие, с желтыми зрачками.
      Как же попали сюда эти? Каким ветром-судьбою занесло в безжалостные осыпи, в студеное поднебесье их тяжелые семена? Может, птица в клюве принесла? Может, лось в раскопытье?
      Их всего три, И стебли их тонки, и листья у них будто из жести, и побагровели эти листья на срезах от стужи.
      А цветы? До чего же мудра жизнь! Венцы цветов прикрыты, и желтых зрачков не видать. Цветы стоят, как детишки в ярких шапочках с завязанными ушами, и не дают холоду сжечь семена. И лепестки у цветов с проседью, и мясисты они, толсты. Вся сила этого цвета идет на то, чтобы сберечь семена, и они не откроются во всю ширь, не зазеваются на приветливо сияющее солнце. Они не доверяют этому солнцу. Они слишком много перенесли, прежде чем пробудились от зябкого сна среди голых, прокаленных стужею камней.
      Пройдут годы, и плеснут на осыпи всполохи ярких, багровых цветов. А пока их здесь всего три, мужественных, непокорных цветка, и в них залог будущей красоты.
      Я верю, что они выживут и уронят крепкие семена свои в ручейки, а те занесут их меж камней и найдут им щелку, из которой идет хотя и чуть ощутимое, но теплое дыхание земли. Я верю в это, потому что лет восемьдесят назад приполярных вершин и сопок не было ни одного деревца. А сейчас в распадках низкие, костлявые, полураздетые, но сплошные леса, и даже вокруг альпийских лугов где островками, где в одиночку — низкие, почти нагие деревца, но такие крепкие, узлистые, что корни их раскалывают камень. Деревья ведут постоянное, тяжелое наступление и закаляются в борьбе, в вечном походе. Иные из них падают, умирают на ходу, как в атаке, а все-таки они идут. Идут вперед и вперед!
      Первые солдаты тайги, согнутые, но непокоренные, иссушенные голодом и мертвящим дыханием скал, принимающие на свою грудь всю лютость севера ради лесов, что идут за ними, — низкий поклон им от бывшего солдата российского, который знает, как трудно быть первым.
      А следом за лесом летят птицы, идут звери, идет живая жизнь, и вместе с нею эти багрово-розовые цветы с работящими корнями и живучим семенем. И все эти светящиеся внизу на полянах бледными лампадами купавки, желтые лютики, невиданно мелкие, с мошечку величиной, незабудки, и даже чудом проникшие сюда лазоревые цветы, и уверенные в себе подснежники с восхищением глядят на нездешних жителей, на трех разведчиков, как бы наполненных живою, горячею кровью.
      Пусть не остынет алая кровь в тонких жилах цветов!
*****
Астафьев Виктор
Гимн жизни
      Лина уже полмесяца жила в Москве. Жила? Нет, не жила, доживала.
      Доживать в двадцать лет! Как это нелепо, нескладно, страшно.
      Она училась в медицинском институте. Она уже кое-что знала. Знала, может, и не так много, но уже столько, что ее нельзя было обмануть. А ее пытались обмануть. По каким-то, еще в древности рожденным законам медицины, ей не говорили, что она обречена и скоро умрет…
      Мать с отцом узнали о том, что их дочь смертельно больна, раньше ее. Они тоже пытались таиться и держаться бодро. Зачем? Разве можно это скрыть?     
Однажды ночью Лина встала и отправилась к родителям в спальню, легла между ними и они, напуганные, придвинулись оба, разом обняли. Первая заплакала мать, отец со скрипом сглатывал и сглатывал слюну.
      — Отправьте меня с Москву, — потребовала Лина, когда мать обессилела от слез, отец перестал скрипеть горлом.
      И они согласились. Они теперь соглашались с нею во всем. Они потакали любому ее капризу. Они не могли иначе.
      И вот она уже полмесяца в Москве. Живет, ходит, смотрит. Она сказала родителям, что будет лечиться. И они обрадовались, поверили ей, ждали чуда. А она хотела только смотреть, дышать и ни о чем не думать.
      Она ходила в театры, и там почти в каждой опере, в каждом балете, в каждой драме показывали смерть. Мир вечно разделен на два полюса: жизнь и смерть. О смерти люди сочинили самые потрясающие книги, создали самую великую музыку, сняли до озноба жуткие кинокартины, написали еще более жуткие полотна.
      В Третьяковке почти на половине картин изображалась смерть, и люди часами стояли возле царя, убившего сына, возле верещагинской панихиды, возле утопленницы, возле безумной княжны Таракановой и умирающего безвестного арестанта...
      Лина однажды пошла в зоопарк. Но и тут ей не понравилось, жалко было попрошаек медведей, «служивших» за конфетку, за кусок булки; жалко сонных, полуоблезлых хищников, которыx она детства привыкла бояться. Они были совсем-совсем не страшны — эти засаженные в клетку клыкастые звери. Еще больше не понравились ей змеи, зло плюющие ядовитыми зубами через стекло в посетителей. Какая-то женщина сказала, глядя на ящериц, крокодилов и змей: «Я никогда не смогла бы жить там, где живут такие гады». — «А я хоть в клетке согласна», — подумала Лина и быстро побежала вон из зоопарка.
      «Жить!» Опять это слово. Везде это слово.
      Она увидела вход в другую ограду, проскочила мимо тетки, упала на скамью, отдышалась и стала оглядываться. Глобус. Синий глобус, в желтом блестящем обруче, карты неба, трассы спутников. Лина догадалась — она попала в ограду планетария.
      «Планетарий так планетарий, все равно», — подумала она и купила билет. Экскурсоводы рассказывали о метеоритах, о смене дня и ночи, времен года на Земле, ребятишки глазели на макеты спутников и на ракету. Вдоль карнизов тянулись изображения звезд, и Лина содрогнулась, увидев звезду с тем же названием, как и болезнь, от которой она должна была умереть. Стиснув зубы двинулась она наверх, очутилась в куполе планетария.
      Погас свет, и зазвучал голос лектора. Он рассказывал о Вселенной. На небе планетария появились кинокадры: представление древних людей о строении мира, портреты Галилея, Джордано Бруно, фигура церковника, преградившего путь науке и познанию.
      И здесь, как в театре, как в кино, как в Третьяковке, показывалось все то же: за смелость, за то, что люди не хотели подчиняться законам и говорили то, что они думали, их сжигали на огне, ломали им ребра, бросали в темницы.
      А по небу планетария летело небесное светило — солнце. Солнце, дающее всему жизнь. Оно проходило по игрушечному небу, над игрушечной Москвой, и само солнце было игрушечным. Оно закатилось за зубцы домов, зал погрузился в темноту. И вдруг купол над ней зацвел звездами. Такими же звездами, какие она привыкла видеть с тех пор, как научилась видеть. И откуда-то с высот, нарастая, ширясь и крепчая, полилась музыка.
      Лина слышала эту музыку не раз. Она даже знала, это музыка Чайковского, на мгновение увидела сказочных лебедей и темную силу, подстерегающую их. Нет, не для умирающих лебедей была написана эта музыка. Музыка звезд, музыка вечной жизни, она, как свет, возникла где-то в глубинах мироздания и летела сюда, к Лине, долго-долго летела, дольше, чем звездный свет.
      Музыка набирала силу, музыка ширилась и взлетала к небу все выше, выше. Рожденный под этими звездами человек славил вечную жизнь и все живое на земле.
      Звезды, вечные звезды, как вы далеки и как близки! Да разве есть такая сила, которая могла бы погасить вас, заслонить небесный свет? Нет такой силы и не будет! Люди не захотят, не могут захотеть, чтобы звезды погасли в их глазах. Музыка уже разлилась по всему небу, она достигла самой далекой звезды и грянула на весь необъятный поднебесный мир.
      Лине хотелось вскочить и крикнуть: — Люди, звезды, небо — я люблю вас.
      Вскинув руки, она приподнялась с сиденья и устремилась ввысь, повторяя заклинание:       — Жить! Жить!
      А над ней гремела музыка. Гимн, прославляющий жизнь.
      И от этой музыки трепетали живые звезды, до которых было рукой подать.
*****
Астафьев Виктор
Кузяка (отрывок)
Поползень уселся на мою руку, вцепился в пальцы коготками, и хвать кедровый орешек, и второй норовит сгрести, да клюв маловат, не удержалось два орешка, один выпал. «Цырк-цырк! Цырки-цырки-цырки!» — пропищал поползень, улетая на ближнюю березу. Я понял его так: не уходи, дескать, подожди, я сейчас управлюсь с орехом и второй возьму.
«Цырк-цырк!» — послышалось от речки, из серых зарослей возникло сперва белое пятнышко, затем лохматушечка, и вот, уже поныривая, прет, остренько опустив крылья, подобрав лапки, без шейки, белогруденький, с чуть заметным поджаром по бедрам, поползень, во всем, даже в полете, приспособленный жить в хвойной глуши, в чащобнике и непролазной дурнине.
Сжавши кулак, не пускаю к орехам Кузяку — такое имя я придумал лазутику от праздного времяпрепровождения. Он вцепился в рукав шубейки и сердито долбит по пальцам шильцем клюва. С головы похож Кузяка на крошечного дельфинчика, в клюве у него будто черная ниточка, которую забросило ветром на щеки, темным лоскутком перекрыло глаза с маковое зернышко величиной. Хвост у Кузяки словно отчекрыжен ножницами почти до самого подгузка, осталось ровно столько, чтобы рулить да чтоб сквозняком на зимнем ветру птаху не продирало.
— Что ж ты дошел до жизни такой, таежник! Побирушкой сделался! Не стыдно?
«Цырак-цырак-цырк!» — оправдывается Кузяка. Как все, мол, так к я. Что ж, значит, я добывай в трудах хлеб насущный, а они, эти трусливые гаечки, будут жить припеваючи, беззаботно, на дармовом харче? Не-эт, не поступлюсь курортной привилегией! Шут с ним, с тем таежным привольем! Чего сам туда не лезешь? Тоже таежником был, а на курорт приволокся. Горазды все поучать и таежное житье славить, сидючи в городской избе, возле теплых батарей, с магазином рядом.
На другой день, только я вышел к речке, слышу: «Цырк-цырк!» — и вот он, Кузяка, передо мной, с ходу на ладонь, орех в клюв — и пошел работать, пошел носиться туда сюда. Синицы большие да гаечки порхают вокруг, восхищаются: «Ах, какой храбрый Кузяка! Ах, какой верный друг! Он и нас орешком не обделит!..»
Организовалась вокруг Кузяки артель, нахваливают пташки работника, возносят его трудовую доблесть звонкими голосами — он и рад стараться.
— Да вы тут вроде как по бригадному подряду действуете!
«Цырк-цырк!» — вскричал бодро Кузяка. Не отстаем, дескать, у людей уму-разуму учимся и постигли уж кое-что, и кое-чего достигли.
И еще одна любезная в Кузяке особенность открылась: в труде и добыче он хваток, но не жаден. Спрятавши орешек или семечко, часто забывает, где спрятал, да и роняет в траву, в чащу, в заросли, и нисколько не сердится, что корм, им добытый, достается каким-то другим птахам.
Устроив в щель замшелого камня орешек, Кузяка, раздалбливая, часто скатывал его вниз, в снежок, там его мигом подбирали синицы. Синица держит семя или орех в коготках цепко, долбит его быстро, одному Кузяке таких ловких нахлебников не прокормить, он дружков покликал, семейство собрал на подмогу. Я не стал ждать попрошайку, пошел по тропе в горы, но вослед неслось настойчивое «цырк-цырк!» — подожди, мол. Над ухом у меня что-то дробно хуркнуло, и возле груди моей бабочкой забилась, затрепыхалась серая пташка, явно меня останавливая. Что же делать-то? Я долго стоял с полусжатой ладонью, из которой поползни таскали и таскали без устали орехи.
Прошло несколько дней, и вокруг меня на горной тропе трепыхался уж целый выводок поползней. Верховодил всеми Кузяка. Тут же вертелись, чиркали гайки, далее, в кустах шныряли пузатенькие синицы с черненькой ермолкой на макушке. Эти, случалось, и дрались из-за корма. Кузяка шнырял по лесу, садился на камни, на тропу, на мое плечо, на голову, и слышалось его непрестанное «цырк-цырк!» — приветствовал он меня или благодарил, унося зерно в ухоронку, может, просто ободрял пернатый народ, мол, не боись, ребята, всех прокормлю. А может, и посмеивался надо мною: «На наш век дураков хватит!»
Однажды я зажал пальцами лапу Кузяки, поймал его и взял в правую руку. Не шевелится, не кричит Кузяка, лишь черные точки глаз, что спичечные головки, нет-нет да и зажгутся, сверкнут от птичьей ярости. Я приложил брюшко пальца к груди Кузяки — тычется сквозь перо птичье сердчишко, бьется судорожно, толчками, гневается и боится птица. Страх парализовал его, отнял у него разум? Подставляю ладонь с орехами. Кузяка хлесь, клювом — все орехи с ладони разбросал — «цырк-цырак, цики-цики-цики!» — заругался. Не злоупотребляй моим доверием, не имеешь морального права меня имать и мучить, раз тебя гуманистом именуют. И я разжал пальцы.
Лети, Кузяка! Живи, милый дружок, сколько можешь и как можешь. Вот только длинным ли будет твой век? От легкого, дармового корма не ослабеет ли в тебе птичья жила и крыло, не обленишься ли ты без трудов и забот лесных до того, что и детей выводить перестанешь или выведешь таких, что и летать не смогут? Их, вольных птенцов, не на курорте надо заводить, не дармовым харчем кормить, в лесу их тебе полагается высиживать и растить.
А люди, Кузяка, все разные. Развращая тебя, они развлекаются, хотят кого-то любить, ободрить, помочь кому-нибудь, забыть о болезнях, нелегких своих буднях. Помогая тебе, они тем самым помогают себе стать лучше и добрее.
Много времени прошло после поездки в Белокуриху, но все видятся малые, доверчивые птахи, отважно садящиеся на теплую человеческую руку, и ночью из сонной чащи звучит мне приветливый голос: «Цырк-цырк! Цыки-цыки-цыки!..»
*****
Астафьев Виктор
Хвостик
Смеется, заливается, хохочет мальчик... Овсянский остров напоминал когда-то голову - туповатую с затылка и заостренную, чубатую со лба. В любое время года была та голова в окладе венца - бледная зимняя плешь обметана чернолесьем; весной плешь острова нечесано путалась серо-свалявшейся отавой, взятой в кольцо багряно-мерцающих тальников, которые не по дням, а по часам погружались в глубину вспененного черемушника. Пока черемуха кружилась, метелила по берегам острова, в середине его вспыхивала и, стряхнув в себя рыхлый цвет, оробело останавливалась прибрежная гуща, утихали листом тальники, ольхи, вербы, черемухи, отгородившись от пожара полосой небоязного к огню смородинника...
В осени мягкий лист кустарников бронзовел, и выкошенный, чистый остров в ровной стрижке зеленой отавы победно возносил мачту над высоким стогом сена. И всю-то зимушку покрыто было боязливое темечко земли пухлой шапкой сена, и серебряно звенел венец, надетый на чело острова. Желтая птица кружилась и кружилась над зимним стогом. Ветер с Енисея гнал ее встречь бурям, и алым флагом вспыхивало крыло высокой птицы под широкой зарею в часы предвечерья.
Гидростанция зарегулировала реку, откатилась вода, и стал Овсянский остров полуостровом. Захудала на нем некошеная трава, усохли кустарники. По оголившейся отноге и пологим берегам налет зеленого помета - цветет малопроточная вода. Перестала цвести и рожать черемуха, обуглились, почернели ее ветви и стволы; не полыхают более цветы - они вытоптаны или вырваны с корнем. Лишь живучий курослеп сорит еще желтой перхотью средь лета, да жалица и колючий бурьян растут по оподолью бывшего острова.
Прежде были в заречье деревенские покосы и пашни, но где они были - уже не найти. Нынче сооружен здесь деревянный причал. Валом валят на эти берега хозяйственные дачники, чтобы холить на личных огородах и в теплицах редкую овощь, цветы, ягоды, В субботу и воскресенье - пароход за пароходом, теплоход за теплоходом, катер за катером, "Ракета" за "Ракетой" прилипают к причалу и выделяют из себя жизнерадостный народ.
Под бравую песню "То ли еще будет..." расползаются они пo затоптанному клочку земли, глядя на который еще раз убеждаешься, что в смысле выделения мусора и нечистот никто сравниться с высшим существом не может - ни птица, ни зверь... Берега и поляны в стекле, жести, бумаге, полиэтилене - гуляки жгут костры, пьют, жуют, бьют, ломают, гадят, и никто, никто не прибирает за собою, да и в голову такое не приходит - ведь они приехали отдыхать от трудов.
Оглохла земля, коростой покрылась. Если что и растет на ней, то растет в заглушье, украдкой, растет кривобоко - изуродованное, пораненное, битое, обожженное...
Хохочет мальчик на берегу. Увидел что-то не просто смешное, а потешное, вот и хохочет.
Подхожу, обнаруживаю: возле вчерашнего, воскресного кострища, средь объедков и битого стекла, стоит узкая консервная баночка, а из нее торчит хвостик суслика, и скрюченные задние лапки. И не просто так стоит банка с наклейкой, на которой красуется слово "Мясо", на газете стоит, и не просто на газете, а на развороте ее, где крупно, во всю полосу нарисована художником шапка: "В защиту природы..."
Шапка подчеркнута не то красным ломаным карандашом, не то губной помадой, через всю полосу шатающиеся, промоклые красные буквы, из них составлено слово: "Отклик".
— Что же ты смеешься, мальчик?!
— Хво... хво... хвостик!
Да, хвостик суслика смешон - напоминает он ржаной колосок, из которого выбито ветром зерно, жалкий, редкостный хвостик - не сеют нынче в заречье хлеба. Дачными ягодами суслику не прожить, вот с голоду и подался крошки по берегу подбирать, тут его поймали весёлые гуляки и засунули в банку, судя по царапинам на обёртке, засунули живого. И «отклик» на газете, догадываюсь я, написан не карандашом, а кровью зверушки.
*****
Афанасьев Юрий
Сказка о добром сердце
…Старые люди рассказывали: были у одной женщины дети. Старшая дочь — уже совсем большая, с толстой чёрной косой. А младшая — видно, от солнца родилась, до того рыжая, что мать её так и назвала — Рыжей. Не совсем Рыжая походила на человека: вместо косы на голове — рога, на ногах — копыта. Да и редко кто слышал речь её. Но матери-то разницы в дочерях не было…
Подбежит Рыжая к старшей сестре и просит взглядом выйти на зелёный мох поиграть. Рассердится сестра, толкнёт её в бок и скажет:
— Похожая на урода, зачем ты нужна мне?
Длинными косами тряхнёт и уйдёт в стойбище к другим девушкам. Весёлый смех слышится с улицы. Встанет Рыжая около входа в чум, и большие глаза тоской заполнятся. Так и стоит целый день.
— Постарайся быть доброй, — просит мать старшую дочь. — Нельзя быть злым к слабым.
Фыркнет только дочь и бросит в Рыжую старой костью.
Наступила зима. Вьюги пришли в тундру. Через дырявые шкуры ветер свободно ходит.
— Дети, — говорит мать, — сходите в лес за дровами. К старости ноги перестали меня слушаться.
Рогами и копытами Рыжая достаёт из-под снега хворост, складывает в кучи. А старшая бегает по лесу, ищет самое толстое дерево. Когда нашла, подозвала Рыжую.
— Пока я отношу хворост, — говорит она, — ты покараулишь это дерево. А чтобы не потерялась, я привяжу тебя к нему.
Сделала так и сама убежала домой.
— Где же Рыжая? — спросила мать.
— В лесу осталась, — пряча глаза, ответила дочь.
Мать заплакала и ничего больше не сказала.
Долго не возвращалась Рыжая. Наконец, пришла и приволокла по земле огромное дерево.
— Где ты была, Рыжая? — обрадовалась мать.
— Попросила меня сестра принести это дерево, — отвечает она. — Теперь дров нам на всю зиму хватит.
Блеснула совиными глазами старшая сестра и натянула на себя плотнее шубу-ягушку. И всё равно дрожала, не могла согреться от страха: вдруг Рыжая всю правду расскажет матери? Но Рыжая молчала. Вот снова просит мать:
— Дети, сходите наловите рыбы. Мои руки не держат пешню.
Пришли они на то место, где ловят рыбу, выдолбили прорубь. Поддела Рыжая на свои рога гимгу — сетку из прутьев — и стала опускать в воду. Говорит старшая сестра:
— Ты покарауль гимгу, рыбу в нее загоняй, пока я за рукавицами сбегаю!
Толкнула она Рыжую в прорубь, а сама убежала домой.
— Где же Рыжая? — спросила мать.
— Откуда мне знать? Наверное, рыбу загоняет в гимгу.
Опять заплакала мать и опять ничего не сказала. Долго не возвращалась Рыжая, наконец пришла. А на рогах у неё в гимге бьётся большая рыба — нельма.
— Где ты была, Рыжая? — обрадовалась мать.
— Попросила меня сестра поймать самую большую рыбину, — отвечает она. — Теперь нам на всю зиму хватит еды.
Сидит сестра в углу чума, злыми глазами смотрит на Рыжую. И только думает: не сказала бы Рыжая матери правду. Но и на этот раз Рыжая смолчала.
Заболела мать, который день не подымается с постели. Пригласила шамана. Привязал шаман-колдун к верёвке топор, качал его, бормотал про себя всякие слова, визжал, советы давал. На стол, что было вкусного, ставили. И всё шаман съел. Но матери не стало лучше.
Пришла весна, и духи тайги взяли к себе мать. Поплакали старшая сестра с Рыжей, но слёзы их родными не сделали. С утра до вечера заставляет старшая работать Рыжую. Только ночью и бегала она на могилу к матери.
Однажды пришёл в чум из тайги чужой охотник. Отбил колотушкой с кисов снег и снял малицу. И так сказал он старшей сестре:
— Трудная дорога сюда была. Большого волка встретил. Следы на теле заживут, а малицу зашьют добрые руки.
Не терпится старшей сестре побежать в стойбище к девушкам, рассказать о госте. Второпях схватила она иглу — все пальцы себе исколола. Бросила тогда иглу, замазала дыры на малице глиной и убежала к подружкам. Надел охотник малицу, постоял около костра — высохла глина и отвалилась.
Говорит охотник Рыжей:
— Может, ты поможешь моей беде?
Притронулась Рыжая к иголке — вместо копыт руки появились. Встала, чтобы подать малицу охотнику, — рога отпали и шкура с неё сползла.
Прибежала старшая сестра — понять не может. Стоит перед ней красивая девушка. Кто такая? По большим глазам узнала она Рыжую. Почернело от зависти лицо старшей сестры. А охотник стоит, мнёт в руках малицу. Горло сухим стало — не верит чуду.
— Будь моей женой, — наконец сказал юноша младшей сестре.
Он простил обиду старшей сестре и повёз обеих в своё стойбище.
Едут они тайгой, проезжают то место, где Рыжая была привязана к дереву.
— Когда мы ходили за дровами, — сказала младшая сестра старшей, — ты оставила меня здесь на съедение голодным волкам.
— Кар-р, — ответила злобно старшая сестра, и тело её покрылось чёрными перьями.
Подъехали они к проруби, где рыбу ловят, и сказала младшая сестра:
— Помнишь это место? Здесь хотела ты меня утопить!
— Кар-р-р! — ещё злее откликнулась старшая сестра, и руки у неё превратились в крылья. Вороной взлетела она на дерево. — Кар-р! Кар-р! — прокричала на всю тайгу.
С тех пор и летает ворона в стороне от человека, над головой её никогда не увидишь. Завистливые да злые глаза не прямо, а сбоку смотрят…
*****
Балаев Артур
Сердце голубя
...Врач «скорой помощи» поднялся из-за стола и протянул матери рецепт:
— Ну вот, голубушка, лечите ребенка. В аптеку прямо сейчас, безо всякого промедления. И мой Вам совет: хотите быстро сбить температуру — дайте ребенку свежего голубиного бульона. Выздоравливайте!
Мать несколько минут вызванивала кого-то по телефону, а потом вынула из кошелька два рубля и протянула мне деньги:
— Держи! На Южном поселке дядю Жору-«голубятника» знаешь? Давай к нему, живо! Пусть выберет птицу покрупнее. Только не вздумай говорить, что для бульона берешь!
... Когда я подошел к красивой голубятне, выполненной в виде старинной крепости с резными бойницами и обозримой из любой точки «Южного», дядя Жора сидел на почерневшем от времени.
— Твоя, что ли, мать звонила жинке моей?
— Моя, дядя Жора. Здравствуйте.
— Здоров! Вот скажи мне, малец, зачем вам голубь в панельном доме?
— Посадим в клетку. Будем любоваться. — соврал я.
— Какая клетка, пацан? Это же голубь! Это же птица мира! Она ведь в сто раз преданнее человека...Он расшибется в доску, но вернется к родным берегам!...Ты это понимаешь?... Короче: два рубля «на бочку»! И еще: обидите птицу — устрою аврал на судне!
Взяв у меня две рублевые купюры, он полез на голубятню и через пять минут аккуратно вложил в мои ладони красивую, белую птицу: — Держи.
Я оттянул ворот футболки, аккуратно опустил туда теплое, слегка вздрагивающее тельце, легонько прижал его к груди и быстрым шагом направился домой.
Голубь словно почувствовал, что он обречён и жить ему осталось каких-нибудь полчаса. Его робкое сердечко вдруг начало отстукивать ритм с такой силой, что я отчетливо ощущал его удары своей грудной клеткой. Одновременно, словно сопереживая и мучаясь, сильнее забилось и мое собственное сердце. Птица как будто пытаясь о чем-то попросить меня, поднимала к верху красивую шейку, не мигая смотрела на меня, а потом резко опускала голову и еле слышно ворковала...
Когда до нашей «девятиэтажки» осталось две минуты ходу — наши сердца стучали уже с такой силой, что мне казалось: грудная клетка, которая ходила ходуном, не выдержит и вот-вот разорвется. И вдруг... наши ритмы сплелись в одно целое и застучали в унисон! Это было так неожиданно, что я на секунду задохнулся и остановился...
...Мать ждала меня на балконе второго этажа:
—Принес? — Я молча кивнул, вынул птицу из-за пазухи, показал ей и подумал о том, что пока она будет варить брату бульон, я не смогу находиться дома.
Мама сбросила сверху нож:
— Держи! Сам справишься?
Я снова кивнул, не произнося ни слова.
Я был уверен, что голубь понимает, что наступают последние секунды его жизни, потому что он вздрагивал мелко и часто, как от озноба и уже не ворковал, а шипел с каким-то странным присвистом.
—Прости, брат очень болен, я не могу тебя отпустить...— мысленно произнося эти фразы, я, 14-летний мальчишка, надеялся, что голубь услышит, поймет меня и простит мне свою гибель. Я поднес лезвие в его горлу и сжал рукоять ножа железной хваткой, чтобы отсечь голову в долю секунды и не дать птице мучится. Голубь замер.
Я поднял глаза на свой этаж и заметил, как у матери по щеке катится слезинка. Она всё поняла и еле заметно кивнула. Я вытянул руку прямо перед собой и медленно разжал дрожащие пальцы...
Голубь взлетел не сразу. Секунды три-четыре он потоптался острыми коготками по моей детской ладони, но потом, видимо, осознав, что жив, спасен и свободен, пружинисто оттолкнулся от руки и, совершив низкий полукруг над моей головой, стремительно унесся в голубую бездну теплого июньского неба.
Я выронил нож, закрыл руками лицо и разрыдался...
К шести вечера температура у брата опустилась до 36,7.
Говорят, что души людей после смерти превращаются в птиц. Если это так, интересно, чья душа жила в том белом голубе?...
*****
Барков Александр
Барсучья кладовая
Жили на опушке леса заяц и барсук. Всё лето они встречались. Здоровались по утрам. Ходили купаться к дальнему ручью. Играли в прятки, букеты ромашек, колокольчиков, гвоздик собирали. А по вечерам прощались и желали друг другу спокойной ночи. Только заяц всё больше бегал да резвился, а барсук всё ел да ел.
Заяц не раз корил друга:
— Куда тебя, братец, разносит? И так уж толст!
— Надо, Косой, надо... — отвечал барсук и продолжал жевать.
День ото дня становилось холоднее и холоднее. Задули, засвистели шальные ветра. Поредели леса. На белых крыльях метелей да буранов пожаловала зима. Малые птахи: перепела, зяблики, скворцы — в тёплые края, к синему морю, подались, а медведи в берлоги залегли. Барсук тоже в нору забрался. Правда, еле-еле пролез...
Посмеялся над ним заяц:
— Ну и толстяк! Как же по снегу ходить будешь?! — И поскакал дальше.
С той поры заяц не встречал барсука, хотя не раз вспоминал друга: «Уж не беда ли с ним какая приключилась? Может, в сугроб провалился и никак не вылезет?!»
И стал Косой искать друга в зимнем лесу. Выбежал на поляну, смотрит: прямо из-под снега лисий хвост торчит. Видно, рыжуха мышей ловит.
— Кума Патрикеевна, не видела под снегом барсука?
— Ничего, Косой, не знаю, не ведаю... — лиса вильнула хвостом и понеслась по сугробам в поле.
Глянул заяц вверх на высокий кедр. А там, на суку, белка сидит, шишку грызёт.
— Попрыгунья, не знаешь, куда барсук девался? — спросил заяц.
Белка уши навострила, пушистым колобком скатилась на нижнюю ветку:
— Много я нынче деревьев облазила. В пустые гнёзда, в дупла заглянула... А барсука не видела!
Поджал заяц хвост и поскакал дальше по лесу. Видит — у дороги лось стоит, осиновую кору гложет.
— Простите, Сохатый, — пискнул Косой, — не встречали случаем барсука?
Могучий зверь в ответ даже ухом не повёл, даже глазом не моргнул. Как стоял на месте, так и остался стоять.
Почесал заяц лапкой за ухом, призадумался: «Где искать толстяка?» — И покатился колобком дальше.
В поисках друга, в бегах по полям, по садам — где клочок сена перехватит, где яблоневой корой поживится — незаметно прошло время. Не успел Косой белую зимнюю одёжку сменить, как с тёплыми деньками, с песней жаворонка пожаловала весна.
Звери проснулись после долгой спячки. Вышли на опушку греться-резвиться и косолапая медведица с медвежатами, и серая волчица с волчатами, и рыжая Кума Патрикеевна с лисятами...
Огляделся заяц по сторонам: «Где барсук?»
И тут прямо на него какой-то зверь идёт: худющий, шерсть обвисла. Глаза заспанные. Ноги заплетаются.
— Здравствуй, Косой! — шепчет зверь.
— Ты кто такой будешь?! — дивится заяц.
— Неужели старого друга не узнал?
— Какого старого? — переспросил заяц.
— Прошлогоднего. С кем на водопой к дальнему ручью ходил. С кем в прятки играл. Под ёлкой плясал. Видать, коротка заячья память!
— Откуда ты знаешь? — обиделся заяц.
— Да я барсук!
Косой привстал от неожиданности. Уши торчком. В первый раз своим собственным глазам не поверил: — Как барсук?! И такой худой!
— Так-то, Косой! Помнишь, ты всё смеялся надо мной: «Ну и толстяк!» А я летом жирок себе нагуливал.
— Это к чему, — поинтересовался заяц, — жирок?
— По осени залягу я в нору, сплю до весны и понемногу худею. Недаром говорят: зайца зимой ноги кормят, а барсука — летний жирок.
— Так-так! — смекнул Косой. — Значит, ты сам себе кладовая!
*****
Барков Александр
Когда распускаются подснежники
Представьте себе стриженную под машинку голову. Огромные, полные удивления серые глаза. Курносый нос весь в веснушках. Вот вам и Ленька.
Первого сентября Ленька отличился. На школьном дворе он перекувырнулся через голову, крикнул: «Физкульт-привет!» — и отправился разыскивать третий «Б». На нем была серая фуражка козырьком назад. Брюки до щиколоток. Тужурка застегнута на разные пуговицы.
Учился Ленька с охотой, но во время чужих ответов нередко подсказывал и озорничал. Зато если кто-нибудь мешал рассказу учительницы, Ленька оглядывался и показывал кулак. На физкультуре он мог легко пройти по бревну, но мягко соскочить на носки ему не удавалось. Физрук сердился: «Не торопись, Маркелов, а то стекла дрожат. Прыгай еще раз!» А сколько визга и удовольствия вызывала в конце урока игра «Щука и караси»! Ленька нередко оказывался «щукой» и сломя голову носился по залу, стараясь осалить «карасей» и не пропустить их сквозь «невод».
Однажды на перемене Анна Ивановна вошла в класс:
— Ребята! У вас теперь новый учитель пения. Зовут его Глеб Игнатьевич. Во время войны он потерял зрение и перед уроком кто-нибудь из вас должен сходить за ним в учительскую. Сегодня это сделает Солодкин.
Толстяк сидел за первой партой, с аппетитом жевал бутерброд.
— Да ну...— Солодкин надул щеки и отвернулся в сторону.
Анна Ивановна взглянула на притихших детей: — Ребята, кто хочет пойти?
— Я... я... мы!
Ленька кричал громче всех.
— Пожалуйста, Маркелов!
С тех пор перед уроком пения Ленька бежал в учительскую, перепрыгивая через две ступеньки, и приводил в класс Глеба Игнатьевича. Вместе со всеми увлеченно тянул под баян: «Орленок, орленок, взлети выше солнца!»
Но больше всего он любил читать. Вечерами, выждав, когда уляжется усталая тетка, Ленька на ощупь всовывал ноги в валенки и пробегал на кухню. Порой зачитывался там до ночи. Являлся в класс сонный, тер воспаленные глаза и, уронив голову на руки, засыпал.
— Ленька дрыхнет! — хихикали девчонки.
— Ну-ка, Маркелов, марш домой! Выспишься — приходи! — говорила Анна Ивановне. Она знала Ленькину страсть и про себя думала: «Сирота, уложить вовремя некому».
Каждое утро у входа в класс санитарка проверяла руки, уши, воротнички и докладывала перед уроком:
— В классе все чистые, только Маркелов опять умыться позабыл!
После замечания учительницы Ленька весь сжимался и сидел так до перемены. Со звонком вихрем несся к крану. Возвращался мокрый и громко рапортовал:
— Анна Ивановна, я теперь чистый как стеклышко!
Однажды вечером Ленька сидел за столом, готовил уроки. Призадумался над задачкой, невзначай взглянул во двор и замер: из окна школы, из форточки, черной змейкой вился дым. Стремглав выскочил на улицу. По пожарной лестнице вскарабкался на третий этаж, свистнул ребятам и выбил ногой стекло. На шум подоспели старшеклассники. Вскоре огонь в кабинете химии потушили. Так Ленька сделался героем дня. А в субботу к нему домой зашел корреспондент из газеты. Но на его расспросы Ленька только хмыкнул:
— Вот еще... Обо всех писать — бумаги не хватит!
Корреспондент растерялся, а «герой дня» тем временем удрал во двор и стал гонять с ребятами консервную банку.
В начале весенних каникул Анна Ивановна почувствовала себя плохо. На другой день слегла.
Высокий худой врач долго осматривал, выслушивал ее и наконец заключил: — Острый процесс в легких.
А соседке сказал: — К больной никого не пускать!
На пятый день Анне Ивановне было особенно плохо: дышалось тяжело, в груди протяжно свистело.
Вдруг кто-то робко постучался. Соседка вышла открыть дверь. Не успела оглянуться, как в коридор набились ребята. Взволнованные, раскрасневшиеся, они таинственно перешептывались.
Соседка приложила палец к губам: — Ш-ш... к Анне Ивановне нельзя...
Приумолкли. Вперед вышел большеглазый веснушчатый мальчуган. Пальто нараспашку, фуражка сползла на ухо, в руках он держал подснежники.
— Это Анне Ивановне...— громко сказал мальчик.
— Спасибо, родной! Только тише... Как тебя звать?
Ученик смутился: — Это от нашего класса...
Потоптавшись, ребята ушли.
— Видать, твои.
— Знаю... слышала...
Соседка поставила в вазу подснежники. Вот они стоят на столе — первые цветы лесных проталин. Белые лепестки, длинные прозрачные стебли.
«Ленька, Ленька,— улыбнулась Анна Ивановна,— Сорвиголова, а душа — подснежник!»
*****
Барков Александр
Рыболов Васька
В конце августа мы переехали в город, и в нашей квартире появился котенок. На день рождения мне подарил его лучший друг Петька Кузин. Его Мурка месяц назад семерых родила.
Петькина мать сердилась: — Не дом, а зверинец какой-то!
Петька с ней спорил:
— У Дурова в доме даже морские львы жили, а тут кошки — обыкновенные домашние животные...
— Домашние! — кипятилась мать.— Но кошек-то восемь. Им отдельная квартира нужна!
Петька заикнулся было насчет ванной, но мать не выдержала и приказала:
— Вот тебе три дня, куда хочешь этих котов неси!
От великих забот и хлопот Кузин даже уроки запустил. Все ходил по знакомым — котят предлагал.
А мне достался самый последний — рыжий и худой.
— Не бойся, поправится,— успокаивал Петька.— У вас мыши водятся?
— Нет,— ответил я.
— А мухи?
— Эти есть.
— Вот здорово, он их прямо на лету ловит!
Может быть, в обычный день я бы наотрез отказался от такого подарка, но сегодня — хочешь не хочешь — принимай!
Так у нас появился кот Васька. И с того дня жизнь моя переменилась. Кот и вправду шустрый оказался. В три дня почти всех мух на окнах переловил, да, как на грех, тарелку с холодцом опрокинул. Тарелка вдребезги, а мне выговор.
И так что ни день. Васька мясо стянет, а ругают меня: плохо воспитываешь. А что с ним поделаешь, если у него звериный инстинкт! Я ему и веником грозил, и в кладовку запирал — все равно не помогало. Но выпускать во двор Ваську боялся: сбежит еще «подарок».
Так дожил кот у нас до весны и ни разу на улице не побывал.
В конце мая воскресным утром мы поехали к бабушке в деревню. Погрузили в машину тюки, чемоданы, тахту, а Ваську я для надежности сунул в мешок. Вначале мы вещи сгрузили, а потом уж я за мешок взялся...
— Чего там, у тебя, внучек? — пропела бабушка.
— Подарочек! — улыбнулся я и вытряхнул Ваську.
А кот испугался яркого света да как заорет; мя-яу! И так зычно, что Полкан у соседей чуть с цепи не сорвался. Васька вырвался у меня из рук и - шасть под дом.
Целых три дня оттуда носу не казал. Я не на шутку перепугался: не спятил ли кот с ума?
Но бабушка меня успокоила;
— Спервоначалу городские всегда так пугаются. Обвыкнуть им надо. Погоди, объявится твой Васька...
И верно, на четвертый день утром я выглянул из окна в сад и увидел там Ваську.
Кот с опаской ступал по траве, останавливался, воровато озирался по сторонам. То одна, то другая лапа его на мгновение повисала в воздухе и неслышно опускалась на землю.
По временам Васька замирал, принюхивался к цветам, листьям, траве, как бы ощупывал лапами деревенский мир. Васька родился в городе, а здесь все было для кота ново, забавно и удивительно: и большой серебристый тополь у калитки, и скрипучий журавль колодца, и веселые солнечные блики, вспыхивающие и гаснущие в росе.
Но вот Васька насторожился: черный плюшевый шмель прогудел у него перед самым носом и важно опустился на цветок одуванчика. Такого нахальства кот не перенес. Он сделал стойку и прыгнул, но тут же зашипел и откатился назад.
Л улыбнулся: шмель грозный, кусачий — это тебе не сонная комнатная муха.
Перепуганный кот снова залез под дом. Он просидел там до самых сумерек. Вечером у колодца я видел, как он жадно пил в луже воду, и под его мягкой плюшевой лапой покачивалась луна.
Потом Васька пообвык немного, и я не раз замечал его то на чердаке, то на самой вершине тополя, то на заборе.
На вольном воздухе кот подрос, окреп и сделался настоящим тигренком. По ночам охотился за мышами, а домой наведывался только к обеду. Но самое удивительное: повадился Васька ходить со мной на рыбалку. Приметит, что я из сарая удочки достаю, и побежит по тропке прямо к реке.
Разложу я снасти у тихого омута, а кот сядет невдалеке, навострит уши и поджидает.
Попадется мне на овсяную кашу пескарь или малая плотвица — я брошу рыбу через плечо Ваське: угощайся, рыжий! А кот рад. Бросится на нее, заурчит, а порой даже вверх подбрасывает, словно в бабушкин клубок играет.
— Ишь живодер! — стыдил я Ваську.
Но коту, видно, пришлась по вкусу живая рыбка. Сижу, бывало, я с удочкой на мостках. Не шелохнусь, а поблизости на мели возле песчаной запруды кот промышляет. Слегка прищурит плутовские зеленые глаза, уставится в прозрачную воду и караулит мальков,
Проплывет стайка рядышком, а кот — бац лапой по воде. Да все впустую. Мелочь сверкнет на солнце бочком и рассыплется в разные стороны. А Васька зажмурится, недовольно крутнет головой и потрясет в воздухе мокрой лапой. Так рыбак из него и не вышел!
В конце августа зачастили дожди. Тысячами крохотных палочек застучали по железным листам, и крыша превратилась в большой звонкий барабан.
Прохладным сырым утром мы увязали тюки, набили яблоками чемоданы, нарвали цветов и собрались ехать в город.
— Где Васька? — спросила мама.
Я пожал плечами и тотчас же в сад — искать беглеца. Но его нигде не было. Я звал Ваську, манил колбасой, но кот снова забрался под дом. Видно, ему совсем не хотелось ехать в город.
— Оставь мне кота, внучек,— попросила бабушка.— В городе он, поди, пропадет. Скучать будет.
Я и сам так подумал: конечно, жаль рыжего плута Ваську, но разве найдет он в нашей квартире на четвертом этаже мышей, пахнущую грибами и оладьями русскую печь, тихую речку Ольшанку. Словом, все то, чем хороша бабушкина деревня!
*****
Берестов Валентин
Честное гусеничное
Гусеница считала себя очень красивой и не пропускала ни одной капли росы, чтобы в неё не посмотреться.
— До чего ж я хороша! — радовалась Гусеница, с удовольствием разглядывая свою плоскую рожицу и выгибая мохнатую спинку, чтобы увидеть на ней две золотые полоски. — Жаль, что никто-никто этого не замечает.
Но однажды ей повезло. По лугу ходила девочка и собирала цветы. Гусеница взобралась на самый красивый цветок и стала ждать. А девочка увидела её и сказала:
— Какая гадость! Даже смотреть на тебя противно!
— Ах так! — рассердилась Гусеница. — Тогда я даю честное гусеничное слово, что никто, никогда, нигде, ни за что и нипочём, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах больше меня не увидит!
Дал слово — нужно его держать, даже если ты Гусеница.
И Гусеница поползла на дерево. Со ствола на сук, с сука на ветку, с ветки на веточку, с веточки на сучок, с сучка на листок. Вынула из брюшка шёлковую ниточку и стала ею обматываться. Трудилась она долго и наконец сделала кокон.
— Уф как я устала! — вздохнула Гусеница. — Совершенно замоталась. В коконе было тепло и темно, делать больше было нечего, и Гусеница уснула. Проснулась она оттого, что у неё ужасно чесалась спина. Тогда Гусеница стала тереться о стенки кокона. Тёрлась, тёрлась, протёрла их насквозь и вывалилась. Но падала она как-то странно — не вниз, а вверх.
И тут Гусеница на том же самом лугу увидела ту же самую девочку.
«Какой ужас! — подумала Гусеница. — Пусть я не красива, это не моя вина, но теперь все узнают, что я ещё и обманщица. Дала честное гусеничное, что никто меня не увидит, и не сдержала его. Позор!»
И Гусеница упала в траву.
А девочка увидела её и сказала:
— Какая красивая!
— Вот и верь людям, — ворчала Гусеница. — Сегодня они говорят одно, а завтра — совсем другое.
На всякий случай она погляделась в каплю росы.
Что такое? Перед ней незнакомое лицо с длинными-предлинными усами. Гусеница попробовала выгнуть спинку и увидела, что на спинке у неё появились большие разноцветные крылья.
— Ах вот что! — догадалась она. — Со мной произошло чудо. Самое обыкновенное чудо: я стала Бабочкой! Это бывает.
И она весело закружилась над лугом, потому что честного бабочкиного слова, что её никто не увидит, она не давала.
*****
Берестов Валентин
Аист и Соловей
...Было время, когда птицы не умели петь.
И вдруг они узнали, что в одной далёкой стране живёт старый, мудрый человек, который учит музыке.
Тогда птицы послали к нему Аиста и Соловья проверить, так ли это.
Аист очень торопился. Ему не терпелось стать первым в мире музыкантом.
Он так спешил, что вбежал к мудрецу и даже в дверь не постучался, не поздоровался со стариком, и изо всех сил крикнул ему прямо в ухо:
— Эй, старикан! Ну-ка, научи меня музыке!
Но мудрец решил сначала поучить его вежливости. Он вывел Аиста за порог, постучал в дверь и сказал:
— Надо делать вот так.
— Всё ясно! — обрадовался Аист. — Это и есть музыка? — и улетел, чтобы поскорее удивить мир своим искусством.
Соловей на своих маленьких крыльях прилетел позже. Он робко постучался в дверь, поздоровался, попросил прощения за беспокойство и сказал, что ему очень хочется учиться музыке.
Мудрецу понравилась приветливая птица. И он обучил соловья всему, что знал сам.
С тех пор скромный Соловей стал лучшим в мире певцом.
А чудак Аист умеет только стучать клювом. Да ещё хвалится и учит других птиц:
— Эй, слышите? Надо делать вот так, вот так! Это и есть настоящая музыка! Если не верите, спросите старого мудреца.
*****
Бианки Виталий
Хвосты
Прилетела Муха к Человеку и говорит:
— Ты хозяин над всеми зверями, ты всё можешь сделать. Сделай мне хвост.
— А зачем тебе хвост? — говорит Человек.
— А затем мне хвост, — говорит Муха, — зачем он у всех зверей, — для красоты.
— Я таких зверей не знаю, у которых хвост для красоты. А ты и без хвоста хорошо живешь.
Рассердилась Муха и давай Человеку надоедать: то на сладкое блюдо сядет, то на нос ему перелетит, то у одного уха жужжит, то у другого. Надоела, сил нет! Человек ей и говорит:
— Ну ладно! Лети ты, Муха, в лес, на реку, в поле. Если найдешь там зверя, птицу или гада, у которого хвост для красоты только привешен, можешь его хвост себе взять. Я разрешаю.
Обрадовалась Муха и вылетела в окошко. Летит она садом и видит: по листу Слизняк ползет. Подлетела Муха к Слизняку и кричит: — Отдай мне твой хвост, Слизняк! Он у тебя для красоты.
— Что ты, что ты! — говорит Слизняк. — У меня и хвоста-то нет: это ведь брюхо мое. Я его сжимаю да разжимаю, — только так и ползаю. Я — брюхоног.
Муха видит — ошиблась, — и полетела дальше. Прилетела к речке, а в речке Рыба и Рак — оба с хвостами.
Муха к Рыбе: — Отдай мне твой хвост! Он у тебя для красоты.
— Совсем не для красоты, — отвечает Рыба. — Хвост у меня — руль. Видишь: надо мне направо повернуть — я хвост вправо поворачиваю; надо налево — я влево хвост кладу. Не могу я тебе свой хвост отдать.
Муха к Раку: — Отдай мне твой хвост, Рак!
— Не могу отдать, — отвечает Рак. — Ножки у меня слабые, тонкие, я ими грести не могу. А хвост у меня широкий и сильный. Я как шлепну хвостом по воде, так меня и подбросит. Шлеп, шлеп — и плыву, куда мне надо. Хвост у меня вместо весла.
Полетела Муха дальше. Прилетела в лес, видит: на суку Дятел сидит. Муха к нему:
— Отдай мне твой хвост, Дятел! Он у тебя для красоты только.
— А как же я деревья-то долбить буду, еду себе искать, гнезда для детей устраивать?
— А ты носом, — говорит Муха.
— Носом-то носом, — отвечает Дятел, — да ведь и без хвоста не обойдешься. Вот гляди, как я долблю.
Уперся Дятел крепким, жестким своим хвостом в кору, размахнулся всем телом да как стукнет носом по суку — только щепки полетели! Муха видит: верно, на хвост Дятел садится, когда долбит, — нельзя ему без хвоста. Хвост ему подпоркой служит.
Полетела дальше. Видит: Оленуха в кустах со своими оленятами. И у Оленухи хвостик — маленький, пушистый, беленький хвостик. Муха как зажужжит: — Отдай мне твой хвостик, Оленуха!
Оленуха испугалась. — Что ты! — говорит. — Если я отдам тебе свой хвостик, так мои оленятки пропадут.
— Оленяткам-то зачем твой хвост? — удивилась Муха.
— А как же, — говорит Олёнуха. — Вот погонится за нами Волк. Я в лес кинусь — прятаться. И оленятки за мной. Только им меня не видно между деревьями. А я им белым хвостиком машу, как платочком: «Сюда бегите, сюда!» Они видят — беленькое впереди мелькает, — бегут за мной. Так все и убежим от Волка.
Полетела Муха дальше и увидала Лисицу. Эх, и хвост у Лисицы! Пышный да рыжий, красивый-красивый!
«Ну, — думает Муха, — уж этот-то хвост мой будет». Подлетела к Лисице, кричит: — Отдай хвост!
— Что ты, Муха! — отвечает Лисица. — Да без хвоста я пропаду. Погонятся за мной собаки, живо меня, бесхвостую, поймают. А хвостом я их обману.
— Как же ты, — спрашивает Муха, — обманешь их хвостом?
— А как станут меня собаки настигать, я хвостом верть! верть! — туда-сюда хвост вправо, сама влево. Собаки увидят, что хвост мой вправо метнулся, и кинутся вправо. Да пока разберут, что ошиблись, я уж далеко.
Видит Муха: у всех зверей хвост для дела, нет лишних хвостов ни в лесу, ни в реке. Нечего делать, полетела Муха домой. Сама думает: «Пристану к Человеку, буду ему надоедать, пока он мне хвост не сделает».
Человек сидел у окошка, смотрел на двор. Муха ему на нос села. Человек бац себя по носу! — а Муха уж ему на лоб пересела. Человек бац по лбу! — а Муха уж опять на носу.
— Отстань ты от меня, Муха! — взмолился Человек.
— Не отстану, — жужжит Муха. — Зачем надо мной посмеялся, свободных хвостов искать послал? Я у всех зверей спрашивала — у всех зверей хвост для дела.
Человек видит: не отвязаться ему от Мухи — вон какая надоедная!
Подумал и говорит: — Муха, Муха, а вон Корова на дворе. Спроси у нее, зачем ей хвост.
— Ну ладно, — говорит Муха, —А если и Корова не отдаст мне хвоста, сживу тебя, Человек, со свету.
Вылетела Муха в окошко, села Корове на спину и давай жужжать, выспрашивать:
— Корова, Корова, зачем тебе хвост? Корова, Корова, зачем тебе хвост?
Корова молчала, молчала, а потом как хлестнет себя хвостом по спине — и пришлепнула Муху.
Упала Муха на землю — дух вон, и ножки кверху. А Человек и говорит из окошка:
— Так тебе, Муха, и надо — не приставай к людям, не приставай к зверям, надоеда.
*****
Биссет Дональд СКАЗКИ
Игра в прятки

Однажды Тьма задумала играть в прятки с Луной. Она пряталась то за домами, то за дымовыми трубами и сидела там притаившись, пока Луна потихоньку не подкрадывалась к ней.
А иногда Тьма металась туда-сюда, прежде чем спрятаться за кошку или собаку, перебегавшую через дорогу. В общем-то она очень ловко пряталась от Луны.
Но вот взошло Солнце и все переменилось.
- Ну, теперь погоди! - сказала Луна. - Посмотрим, куда ты от Солнца спрячешься.
- За ребятами, когда они пойдут в школу, - ответила Тьма. - Я стану их тенью.
- Это, конечно, ты ловко придумала, - сказала Луна. - Но когда дети войдут в школу, тогда куда ты денешься? Мой совет тебе, голубушка, лучше уж спрячься на другой стороне Земли, не то Солнце непременно доберется до тебя.
- Не доберется! - ответила Тьма. - Вот подожди, сама увидишь!
Но когда Солнце поднялось выше, Тьма все-таки ушла на другую сторону Земли, и там настала ночь, а здесь, чтобы поиграть с Солнцем, остались только маленькие темные пятнышки.
Им было очень весело, они бегали тенью за людьми, даже за коровами, а некоторые стали тенью птиц и летали за ними через лужайки. Но в конце концов Солнце все-таки отыскивало их, и вот уже осталось одно-единственное темное пятнышко.
- Я и тебя поймаю! - сказало Солнце. - Куда бы ты ни спряталось!
- А вот и нет! - сказало темное пятнышко. - Я знаю такое место, где ты меня никогда не найдешь. Закрой глаза и считай до десяти, а я спрячусь.
Солнце ушло за тучу и считало до десяти. А потом выглянуло опять.
- Наверное, оно спряталось за кого-нибудь и притворилось тенью, - подумало Солнце.
Но Солнце высветило все уголки и закоулки, а Тьмы так и не нашло.
И один день светило, и другой день светило - всё искало Тьму, - но так и не нашло, да и не могло найти, потому что Тьма очень удачно спряталась – в чулане под лестницей.
- Как здесь уютно! - подумала Тьма. - Останусь-ка я здесь навсегда.
Так она и сделала.
Вот почему в чулане под лестницей всегда темным-темно.

Откуда взялась морская звезда

Жили на свете семь слонов.
Самый большой слон, слон чуть поменьше, слон еще чуть поменьше, слон средний, слон поменьше среднего, слон маленький и, наконец, самый маленький, или, вернее, слоненок.
Однажды они стояли на вершине холма у самого берега моря и смотрели на звезды.
Ночь была темная, и звезды сияли особенно ярко.
И рыбы в море тоже смотрели на звезды. Как только они замечали падучую звезду, они ныряли поглубже, чтобы найти ее, - им казалось, что звезда упала на дно морское.
- Давайте поймаем падучую звезду, - предложил самый большой слон.
- Давайте! - согласились все.
И вот самый большой слон поднял хоботом слона чуть поменьше, а слон чуть поменьше - еще чуть поменьше, а еще чуть поменьше - среднего, а средний - поменьше среднего, а поменьше среднего - маленького, а маленький – самого маленького, или, вернее, слоненка.
Потом самый большой слон подбросил всех вверх, и они полетели к падучей звезде.
Потом слон чуть поменьше подбросил всех вверх, и они полетели дальше к падучей звезде.
Потом слон средний подбросил всех вверх, и они полетели дальше, к падучей звезде.
Потом слон поменьше среднего подбросил вверх маленького и самого маленького, и они почти долетели до падучей звезды.
Потом маленький слон подбросил вверх самого маленького, или, вернее, слоненка, и слоненок поймал хоботом падучую звезду и передал ее маленькому слону, а маленький - слону поменьше среднего, а слон поменьше среднего - среднему, а средний - слону чуть побольше, а слон чуть побольше - слону еще чуть побольше, а слон еще чуть побольше - самому большому слону, который передал ее рыбке, которая проглотила ее и стала морской звездой.
Волна Большая и волна Маленькая

Жили в море две волны - большая и маленькая. Большую волну так и звали Большая, а маленькую - Маленькая.
Они были очень дружны и плавали всегда вместе. Волна Маленькая относилась ко всем дружелюбно, она играла и с рыбами, и с ветром, и с другими волнами. А вот Большая волна была очень свирепая, она била и крушила все на своем пути.
Особенно она любила налетать на корабли. Она вздымалась выше мачт, а потом обрушивалась с высоты на палубу и заливала ее водой.
Еще ей нравилось с разбегу налетать на скалы, словно она хотела опрокинуть их, смыть, уничтожить.
И только к Маленькой волне она оставалась всегда доброй и сдерживала свой свирепый нрав.
Однажды волна Большая и волна Маленькая играли недалеко от берега, и Маленькая увидела на песчаном пляже мальчика с мороженым в руках.
- Ой, я тоже хочу мороженого! - сказала она.
- Сейчас ты его получишь! - сказала Большая.
Она с разбегу налетела на мальчика, выхватила у него мороженое и отдала волне Маленькой. Маленькая мигом его слизнула. Мороженое оказалось очень вкусное. Клубничное!
После мороженого Маленькая волна спросила:
- А что теперь будем делать?
- Что? Смотри! - сказала Большая. - Видишь вон те скалы? Сейчас они узнают, что такое настоящий удар. Я им покажу! Гляди!
И волна Большая поднялась высоко-высоко, в три раза выше самих скал, а потом стремительно обрушилась на них. Ух, держись! Скалам даже стало жутковато, и они сдвинулись плотнее.
Однако волна Большая поднялась слишком высоко и бросилась вниз слишком стремительно, и поэтому вместо того, чтобы обрушиться на скалы, она перелетела через них и упала в узкую лощину, лежавшую как раз за скалами. И уже в море вернуться не могла. Она была заперта! Волна билась, кидалась, плескалась, но все попусту. Она оказалась в плену.
- Помогите! - закричала она. - Помогите!
В это время над лощиной пролетала утка Миранда. Она опустилась на скалу и спросила:
- Что случилось?
- Видишь, я не могу отсюда выйти, - сказала волна Большая. - Я в плену. Помоги мне, прошу тебя!
- Нет, я не хочу тебе помогать! - сказала Миранда. - Ты на всех нападаешь, топишь корабли и даже норовишь разрушить скалы. А только что я своими глазами видела, как ты отняла у мальчика мороженое.
Но тут Миранда услышала, что кто-то плачет по другую сторону скал. Она посмотрела на море и увидела волну Маленькую.
- О чем ты? - спросила ее ласково Миранда.
- Я хочу к Большой волне, - сказала Маленькая. - Она там, в плену за скалами, а лазить по скалам я не умею. - И Маленькая опять заплакала.
- Большой волне я помогать не буду! - сказала Миранда. - Она этого не заслуживает. И ей вовсе незачем возвращаться в море! Но тебе я помогу, если ты согласна перебраться за скалы.
- Согласна! - сказала волна Маленькая.
- Ты хорошенько подумала? - спросила Миранда.
- Хорошенько, - ответила волна Маленькая.
- Ну тогда следуй за мной!
И она показала волне Маленькой, где лучше выбраться на песок. А потом вырыла лапкой в песке канавку и велела волне Маленькой плыть по канавке вокруг скал. Так волна Маленькая и сделала и скоро очутилась в горной лощине.
Друзья обрадовались встрече и даже расцеловались.
- Как я рада тебя видеть, - сказала волна Большая.
- И я рада видеть тебя, - сказала волна Маленькая.
- Знаешь что, давай станем одной волной и будем всегда вместе, - предложила волна Большая.
- Давай, - согласилась волна Маленькая и при этом даже всплеснулась от радости. И вот две волны соединились.
Так образовалось горное озеро, которое славится анемонами.


Малышка пингвин по имени Принц

Однажды малышка пингвин из семейства королевских пингвинов - звали его Принц - сидел в яйце и думал, как бы ему поскорее появиться на свет. Уж очень надоело ему сидеть в яйце, хотелось скорее пойти поиграть с другими пингвинами.
Он ударил по скорлупе клювом, потом ногой. Потом забарабанил изо всех сил, скорлупа - к р э к! - и разбилась.
Уф, наконец-то он родился.
Мама-пингвиниха посмотрела на него и глазам своим не поверила.
"Вот странно, - подумала она. - Почему же он коричневый? У всех королевских пингвинов на спине черные перья, а на животе белые. Но может быть, если смыть коричневую краску, он тоже будет черный с белым?"
И она попробовала клювом соскрести с Принца коричневую краску, но ничего у нее не получилось. Принц как был коричневым, так и остался.
- Придумала! - сказала мама-пингвиниха и достала из буфета горшочек с медом.
Она вымазала Принца медом и позвала белого медведя - его звали Ворчун, - чтобы он слизал с малышки пингвина мед, а с медом и коричневую краску.
Ворчун с радостью принялся облизывать Принца со всех сторон.
- Ой, щекотно! - смеялся Принц.
Но медведь не обращал на это внимания и продолжал слизывать мед. А когда всё слизал, мама-пингвиниха увидела, что Принц как был, так и остался коричневым.
Тогда Ворчун сказал:
- Пусть Принц поднимется на холм, покрытый снегом, а потом скатится с вершины вниз, может, снег счистит с него всю коричневую краску.
Принц влез на холм и скатился вниз. Скатился, встряхнулся, но остался, как и был, коричневым.
- Пойдем посоветуемся с совой! - решила мама-пингвиниха. - Она самая мудрая птица на свете.
И сова сказала ей:
- Ну и смешная ты, мама-пингвиниха. Разве ты не знаешь, что пингвины рождаются с коричневыми перьями, а когда немножко подрастут, только тогда спинка у них становится черной, а живот белым?
- Ах, конечно же! - воскликнула мама-пингвиниха. - Я совсем забыла!
Всё так и получилось.
Когда Принц подрос, он облинял и на спине у него выросли черные перья, а на животе - белые, как у всех королевских пингвинов.

Про тигрёнка

Однажды Тигрица-мама задумала испечь сладкий пирог. Она так усердно раскатывала тесто, что мука и сахарная пудра летали по всей кухне.
Как раз в это время родился тигрёнок Бинки. Тигрица-мама поглядела на него и удивилась:
- Где же твои полоски? Ну ничего, мы всё равно будем любить тебя, и без полосок.
Но Бинки знал, что тиграм полагается быть полосатыми. И он не теряя времени побежал искать себе полоски.
Первым ему повстречался сержант. На рукаве у сержанта было целых три полоски.
- Дай мне, пожалуйста, одну полоску! - попросил у него Бинки.
- Стоять смирно, когда обращаешься к военному! - прикрикнул на тигрёнка сержант. - Нет у меня лишних полосок.
Бинки побежал дальше и увидел чугунную ограду. Какой-то человек красил её. Бинки подождал, пока он кончит, а когда человек ушёл, Бинки прислонился к ограде сначала одним боком, потом другим. Краска пристала к шерсти, и он стал полосатым.
Бинки бросился бегом домой, чтобы показать маме свои полоски. Но было очень жарко, сильно припекало солнце, и краска начала таять и капать на землю, так что скоро у Бинки опять не осталось ни одной полоски.
И тут он встретил Зебру. Бинки замер от удивления: сколько полосок на одной-единственной спине!
Это же несправедливо! Он сел и горько заплакал.
- О чём ты, малыш? - спросила его Зебра.
- По... по... почему я не полосатый? - пожаловался Б инки.
- Бедняжка, - сказала Зебра и ласково лизнула тигрёнка.- А на вкус ты ничего, приятный. - И она лизнула его ещё раз. - Вроде сладкого пирога.
Она лизнула его ещё и ещё, и вдруг на спине у Бинки одна за другой появились чёрные полоски!
Он прибежал домой к маме и закричал:
- Мама! Ура, я полосатый!
- Правда! - обрадовалась Тигрица-мама. - Ну кто бы мог подумать! Наверное, это сахарная пудра и мука засыпали твои полоски, когда я готовила сладкий пирог.
Тигрица-мама была очень довольна и пригласила Зебру на чашку чаю.
К чаю Зебра получила охапку сена, а Бинки - кусок сладкого пирога.

Всё кувырком

Жила-была на свете ворона Алиса. Ленивей вороны свет не видел. Иногда она засыпала прямо на лету, и ей снились самые диковинные сны.
Однажды она так крепко заснула, что полетела кувырком, и, пока летела, ей приснился сон - сон кувырком...
Кошка Мурр любила ловить мышей. Она увидела в корзине с бельём двух мышек и потихоньку подкралась к ним.
- Смотри-ка, вон кошка! - сказала одна мышка другой. - Сейчас мы её поймаем!
Мурр удивилась. "Какие глупости! Разве мыши охотятся за кошками?" - подумала она.
Но когда мыши погнались за ней, она от удивления побежала прочь без оглядки.
"Ну и жизнь, всё идет кувырком!" - подумала Мурр.
Тут навстречу ей попался большущий пёс Гав. Гав сердито зарычал на Мурр.
Мурр готова была уже удрать и спрятаться на дереве, но вдруг подумала: "Если всё в этом мире идёт кувырком, Гав сам убежит от меня". И Мурр бросилась на Гава, а Гав, само собой, бросился наутёк.
"Чудеса творятся в этом мире! - подумала Мурр.- Кошки охотятся на собак, мыши - на кошек. В жизни не встречала ничего подобного!"
Тут она взглянула на дорогу и увидела молочника, тележку и лошадь.
Тележку тянул молочник, а лошадь сидела на тележке и погоняла его: "Нн-оо!" Молочнику приходилось поторапливаться.
Потом Мурр встретила двух детей с родителями. Дети отчитывали своих родителей:
- Ах вы озорники! Вот придём домой - и сейчас же в постель, без ужина!
- У-у-у-у, мы больше не будем! - хныкали родители.
Уже стемнело, но вместо луны и звёзд на небе светило солнце.
"Сейчас ведь ночь, - подумала Мурр. - А ночью светят звёзды и луна, при чём же тут солнце?"
- Ну-ка, уходи! - сказала она солнцу.
- Не уйду, - сказало солнце. - В том мире всё идёт кувырком, и я буду светить ночью. Тогда днём у меня останется время поиграть.
"Что же дальше будет?" - со страхом подумала Мурр.
Тут она случайно подняла голову и увидела Алису, летевшую кувырком вверх ногами.
- Эй, Алиса! Проснись! - крикнула она.
Алиса проснулась, перевернулась и полетела дальше как ни в чём не бывало. И тут же солнце зашло, засветили луна и звёзды, лошадь молочника сама потянула тележку, Гав погнался за Мурр, а Мурр - за мышами, пока они не спрятались опять в корзину с бельём.
Мурр сильно проголодалась и поспешила на кухню полакомиться рыбкой и молоком.
А ленивая Алиса вернулась в своё гнездо на самой верхушке дерева, устроилась поудобнее и заснула.
- Карр! - сказала она, засыпая. - Какой забавный был сон!
*****
Богомолов Владимир
Рейс «Ласточки»
Днем и ночью висели над Волгой вражеские бомбардировщики. Они гонялись не только за буксирами, самоходками, но и за рыбацкими лодками, за маленькими плотиками — на них иногда переправляли раненых.
Но речники города и военные моряки Волжской флотилии несмотря ни на что доставляли грузы.
Однажды был такой случай...
Вызывают на командный пункт сержанта Смирнова и дают задание: добраться до того берега и передать начальнику тыла армии, что ночь еще у центральной переправы войска продержатся, а утром отражать атаки противника будет нечем. Нужно срочно доставить боеприпасы.
Кое-как добрался сержант до начальника тыла, передал приказ командарма генерала Чуйкова.
Быстро нагрузили бойцы большую баржу и стали ждать баркас. Ждут и думают: «Подойдет мощный буксир, подцепит баржу и быстренько через Волгу перебросит». Глядят бойцы — плюхает старый пароходишко, и назван-то он как-то неподходяще — «Ласточка». Шум от него такой, что уши затыкай, а скорость, как у черепахи. «Ну, думают, — на таком и до середины реки не добраться».
Но командир баржи постарался успокоить бойцов:
— Не глядите, что пароходишко тихоходный. Он таких барж, как наша, не одну перевез. Команда у «Ласточки» боевая.
Подходит «Ласточка» к барже.
Смотрят бойцы, а команды-то на ней всего три человека: капитан, механик и девушка. Не успел пароходик к барже подойти, девушка, дочь механика Григорьева — Ирина, ловко зацепила крюк троса и кричит:
— Давайте несколько человек на баркас, помогать будете от фашистов отбиваться!
Сержант Смирнов и двое бойцов прыгнули на палубу, и «Ласточка» потащила баржу.Только вышли на плес — закружили в воздухе немецкие самолеты-разведчики, над переправой повисли на парашютах ракеты.
Стало вокруг светло как днем. За разведчиками налетели бомбардировщики и начали пикировать то на баржу, то на баркас. Бойцы из винтовок бьют по самолетам, бомбардировщики чуть не задевают крыльями трубы, мачты баркаса. Справа и слева по бортам столбы воды от взрывов бомб. После каждого взрыва бойцы с тревогой оглядываются:
«Неужели всё. Попали?!» Смотрят — баржа двигается к берегу.
Капитан « Ласточки», Василий Иванович Крайнов, старый волгарь, знай рулевое колесо вправо-влево крутит, маневрирует — уводит баркас от прямых попаданий. И всё — вперед, к берегу.
Заметили пароходик и баржу немецкие минометчики и тоже начали обстреливать.
Мины с воем пролетают, шмякаются в воду, свистят осколки. Одна мина попала на баржу.
Начался пожар. Пламя побежало по палубе.
Что делать? Перерубить трос? Огонь вот-вот подберется к ящикам со снарядами.
Но капитан баркаса круто повернул штурвал, и... «Ласточка» пошла на сближение с горящей баржей.
Кое-как причалили к высокому борту, схватили багры, огнетушители, ведра с песком — и на баржу.Первой — Ирина, за ней бойцы. Засыпают огонь на палубе. Сбивают его с ящиков. И никто не думает, что каждую минуту любой ящик может взорваться.
Бойцы сбросили шинели, бушлаты, накрывают ими языки пламени. Огонь обжигает руки, лица. Душно. Дым. Дышать трудно.
Но бойцы и команда «Ласточки» оказались сильнее огня. Боеприпасы были спасены и доставлены на берег.
Таких рейсов у всех баркасов и катеров Волжской флотилии было столько, что не счесть. Героические рейсы.
Скоро в городе на Волге, там где была центральная переправа, поставят памятник всем речникам-героям.
*****
Богушевская Ирина
Люцерка
Деревня, куда каждое лето приезжала к бабушке Люцерка, была маленькой, всего-то две улицы. Центральная, потому что она шла через всю деревню насквозь, посередине на ней был пыльный перекрёсток бантиком, а на нём магазин, баня, библиотека, школа и клуб; и улица Верхняя, потому что она находилась на небольшом возвышении, но в отместку за это превосходство была короткой и упиралась в кладбище.
Вокруг деревни тянулись возделанные поля, везде росло, цвело и колосилось; в искусственной плотине выращивали рыбу. Воды здесь всегда было мало, кругом простирались Буджакские степи, летом солнце палило не хуже, чем в пустыне. Всюду вдоль дорог и полей аккуратными рядами стояли лесопосадки: акации, тополя, платаны, липы - они стойко оберегали посевы от засухи и ветров.
В небольшой этой деревеньке все жители так или иначе приходились друг другу родственниками, на всех было всего две-три фамилии. Стоило только показаться, про тебя уже знали, кто ты, чья, вспоминали, кто подрался на свадьбе твоей матери и как тебя, маленькую и толстую, покусали пчёлы.
Тайну распространения информации Люцерка так для себя и не открыла: было совершенно непонятно, как получалось, что днём они с соседской девчонкой жгли мох в груде камней на окраине, а вечером бабушка заводила долгий разговор о том, что огонь - это опасно, а дедушка, грозно поглядывая на Люцерку, точил длиннющее лезвие косы.
За деревней, между огородами и колхозным полем, был проложен канал, по которому, питая землю, текла вода из плотины. Посередине канала находились Шандоры. Люцерка всегда считала, что это такое чудесное название маленького водопада, и только будучи взрослой узнала, что так называются гидротехнические сооружения для сброса воды. Холодная вода весело падала с деревянных перекрытий, бурлила и пенилась. Люцерка любила проскакивать сквозь стеклянные, переливающиеся всеми цветами радуги занавеси, - жарко-холодно-снова жарко, потом лежать на досках и рассказывать друг другу про утопленников, которые вот только что хватали за ноги, точно тебе говорю, клянусь кровью любимой собаки.
Однажды Люцерка шла вдоль канала, в котором в тот день не было воды, а только чёрное блестящее болото. С другой стороны тянулся высокий забор. Можно было дойти до магазина по центральной улице, но ей хотелось приключений и к тому же надоело выслушивать от соседок, на кого она похожа и почему такая худая.
Люцерка шла по тропинке, представляя, что она королева, вокруг тронный зал, перед ней расступаются придворные дамы и кавалеры… Впереди, прямо посреди тропинки, стоял здоровенный, с грязной свалявшейся шерстью и толстыми завитками рогов, баран. Люцерка остановилась, лихорадочно вспоминая всё, что знала. Бараны упрямы, от них нельзя убегать или поворачиваться к ним спиной, или надо смотреть в глаза, или это про быка, или про собаку - Люцерка окончательно запуталась. Она медленно двинулась вперёд. Баран поднял голову и смотрел на неё не шевелясь. Длинной верёвкой он был привязан к колышку, чтобы можно было пастись целый день, а значит, обойти его нельзя: слева болото, справа забор. Возвращаться было далеко. Баран нагнул голову. Сердце трепыхалось, руки похолодели; она приближалась шаг за шагом, уже поравнялась с ним, миновала, вот-вот можно будет вздохнуть спокойно, и тут краем глаза увидела, как баран, нагнув голову ещё ниже, бежит к ней, ловко подскакивая на коротких ножках. За пару секунд он настиг Люцерку и больно боднул её в бедро, ощущение было такое, будто на неё накатился огромный камень. Чтобы избежать следующего удара, она не раздумывая кинулась в чёрную жижу, та с чавканьем расступилась перед ней, и Люцерка погрузилась в грязь выше коленей.
Потом она долго смывала с ног ужасные чёрные колготки водой из колодца возле бани. Сторож, который курил на ступеньках, насмешливо интересовался, почему она не нырнула в грязь вся, раз уж так любит в ней барахтаться.
Та тропа с тех пор стала называться Бараньей, а бабушке Люцерка так и не сказала, куда пропали её симпатичные беленькие босоножки.
*****
Бондарев Юрий
Простите нас!
В освещенном проеме двери стояла невысокая худенькая женщина, и он сразу, еще не различив лица, узнал ее...
- Мария Петровна, - тихо и зовуще сказал Павел Георгиевич, - вы меня узнаете?
- Входите, - сказала она тем вежливым, строгим голосом, каким, очевидно, обращалась к родителям своих учеников, когда те приходили "поговорить".
Павел Георгиевич вошел, опустив руки, и, глядя в близоруко прищуренные глаза своей учительницы, повторил:
- Вы не узнаете? Мария Петровна, это я...
Она несколько секунд всматривалась в него снизу вверх, он видел ее болезненно-бледное, состарившееся, будто источенное лицо, и в эту минуту, сдерживая жалость, отметил про себя, как сильно она изменилась, стала еще более тонкий, хрупкой, только седые волосы были коротко и знакомо подстрижены.
- Паша Сафонов... Паша? - проговорила она почти испуганно. - Садись, пожалуйста, вот сюда. К столу, Паша...
- Да, да, я сейчас! - обрадованно заговорил Сафонов, вешая плащ, шляпу на вешалку, где виднелось одинокое пальто Марии Петровны. Он хотел пожать Марии Петровне руку, но сдержался и не пожал, как не жмут при встрече руку матери.
Они сели за стол. Мария Петровна с непонятной настороженностью, с неверием, улыбаясь ему своими близорукими глазами, быстро повторяла:
- Ну вот, Паша, ты приехал... не узнать. Ты в командировку, по делам?
- Я проездом, Мария Петровна, - ответил он.
- Подожди, подожди, мы сейчас чай.
- Мария Петровна, чай не надо, - смущенно проговорил он. - Я только что поужинал...
Но Мария Петровна, вроде не слушая его, взяла чайник.
- Я сейчас, Паша... Прости, что я называю тебя так. Ты ведь теперь...
Она не договорила, вышла на кухню, и Павел Георгиевич огляделся.. Все было по-прежнему: стол, кровать, цветной коврик на стене, какая-то вышивка на тумбочке, широкий вместительный шкаф, набитый книгами; посреди стола - чернильница, стопка тетрадей, сбоку - красный, аккуратно отточенный карандаш. В этой комнатке он был лишь один раз. Его вызвала Мария Петровна: кажется, тогда он сделал прыгающую чернильницу и поставил ее на стол преподавательнице немецкого языка.
Вошла Мария Петровна с чайником, весело сказала:
- Все готово! Ну, Паша, рассказывай о себе, что ты, как? А впрочем, я многое о тебе знаю. Из газет, статьи, книгу твою читала. Ты женился? - поспешно спросила она.
- Да, Мария Петровна, - ответил Сафонов.
- А как работа? Над чем работаешь?
- Над новой конструкцией, Мария Петровна.
- Ну и как? Удачно?
- Пока не знаю. Знаете что, Мария Петровна, давайте говорить о прошлом, о школе...
Мария Петровна покачала головой, проговорила задумчиво:
- Я хорошо помню ваш класс. Это были озорные, способные мальчишки. И хорошо помню твою дружбу с Витей Снегиревым.
- А помните, Мария Петровна, как вы мне ставили "плохо" по алгебре? В седьмом классе, кажется...
- Да. За то, что ты не делал домашних заданий. А математика прекрасно тебе давалась. Но ты был ленив.
- Мария Петровна, а помните, я устроил систему шпаргалок?
- Это то изобретение, когда шпаргалка двигалась по ниточке между партами?
- Да! - Павел засмеялся. - А прыгающая чернильница? Помню: сидел ночь, ломал голову, высчитывал мощность пружинки, чтоб чернильница подпрыгнула именно в тот момент, когда преподаватель макнет ручку.
Мария Петровна прищурилась, словно сдерживая улыбку. Она задумалась и спросила:
- Ты помнишь Мишу Шехтера?
- Ну конечно! Завидовал ему! Мы в классе зачитывали его сочинения. У меня ничего не получалось.
- Он стал журналистом, - медленно проговорила Мария Петровна. - Ездит по всей стране, за границу, Часто читаю его статьи. И часто вспоминаю...
- Он заезжал?
- Нет.
- Да, - сказал Сафонов. - Разлетелись... Я слышал, Витька Снегирев - директор завода на Урале. Игнатцев Сенька - начальник главка.. Солидный, не узнать. А он не заезжал?
- Что? - спросила Мария Петровна и, опустив глаза, тихонько кивнула: - Ты пей чай, Паша...
- Мария Петровна, а кто заходил к вам, кого вы встречали еще из нашего класса? - спросил Сафонов. - Гришу Самойлова видели? Артист. Помните, он корчил рожи, а вы ему сказали, что у него способности?
- Я его видела только в кино, Паша.
- Неужели не приезжал?
Мария Петровна не ответила, она, наклонив голову, мешала ложечкой в чашечке, и он увидел на ее пальце неотмывшееся чернильное пятно, с какой-то внезапной жалостью, с любовью увидел морщины вокруг ее губ, ее тонкую шею, коротко подстриженные, сплошь белые волосы, и что-то больно, тоскливо сжалось у Павла Георгиевича в груди. Он подумал, что, если бы она умерла, он не знал бы этого. И не знали бы другие...
- Мария Петровна, - еле слышным голосом повторил Сафонов, - Витя Снегирев, значит, не был у вас? Кажется, он в прошлом году заезжал сюда.
Она сидела, по-прежнему наклонив голову.
- Нет, не был...
- А кто был?
- Что? Ты, пожалуйста, пей чай. Остынет.
- Мария Петровна, а интересно, кто-нибудь пишет вам?
- Нет, Паша, - сказала она. - Ко мне часто заходит Коля Сибирцев. Он работает на шахте.
- Плохо помню его, - пожав плечами, сказал он. - Забыл!
- Очень плохо, - не то насмешливо, не то осуждающе проговорила Мария Петровна.
От этих последних слов "очень плохо" Сафонову стало не по себе, он понял двойной их смысл. В наступившей тишине он увидел, что Мария Петровна смотрит на книжный шкаф. Он тоже посмотрел и заметил в первом ряду знакомый корешок своей последней книги по самолетостроению.
- У вас, Мария Петровна, моя книга? - проговорил Сафонов, вспомнив, что эту книгу он не присылал ей.
- Да, я читала.
Тогда он встал, вынул из шкафа свою книгу и, чувствуя, что лицо его начинает жарко гореть, проговорил:
- Мария Петровна, я вам надпишу. Разрешите?..
Неожиданно из книги выпал маленький листок, он торопливо поднял его, ясно увидел свой портрет, вырезанный из газеты, и ошеломленно оглянулся на Марию Петровну, - она мешала ложечкой и очень быстро говорила:
- Неплохая" книга... Прочитала с интересом. А это из "Правды", Паша. Когда я увидела, я дала тебе телеграмму.
Охваченный стыдом и ненавистью к себе, он теперь отчетливо вспомнил, что действительно получил телеграмму два года назад среди кучи других поздравительных телеграмм и не ответил на нее, хотя ответил на другие.
Сафонов неясно помнил, что написал на книге, но хорошо помнил, как они прощались: он как-то стыдливо снял свой роскошный плащ, который висел рядом с потертым пальто старой учительницы, и с непроходящим ощущением вины поклонился. Она вышла проводить.
Он молчал. Мария Петровна вдруг спросила робко:
- Скажи, Паша, хоть капелька моей доли есть в твоей работе? Хоть что-нибудь...
- Мария Петровна, что вы говорите? - в замешательстве забормотал он. - Если бы не вы!..
Она посмотрела ему в глаза, сказала вздрагивающим голосом:
- Ты думаешь, я не рада? Какой гость был у меня! Ты думаешь, я не скажу об этом завтра своим ученикам?.. Иди, Паша, больших успехов тебе. Будь счастлив...
Они простились. Он быстро пошел по дорожке ночного сада. И не выдержал, оглянулся. Дверь передней была еще распахнута. Мария Петровна стояла на крыльце, и худенькая фигурка ее отчетливо чернела в проеме двери.
Всю дорогу до Москвы Сафонов переживал чувство жгучего, невыносимого стыда. Он думал о всех, с кем долгие годы учился когда-то, и хотелось ему достать их адреса, написать им гневные, уничтожающие письма. Но он не знал их адресов. Потом он хотел написать Марии Петровне извинительное письмо, но с ужасом и отчаянием подумал, что не знает номера ее дома.
На большой станции Сафонов вышел из вагона, зашел на почту и, поколебавшись, дал телеграмму на адрес школы, на имя Марии Петровны. В телеграмме этой было два слова: "Простите нас".
*****
Бруштейн АлександраДорога уходит в даль... (отрывок)
Я обожаю задавать вопросы! Папа мой говорит, что вопросы созревают в моей голове, как крыжовник на кусте.
Обязательно ли все люди умирают или не обязательно?
Почему зимой нет мух?
Что такое громоотвод?
Кто сильнее — лев или кит?
Вафли делают в Африке, да? Так почему же их называют «вафли», а не «вафри»?
Кто такая Брамапутра — хорошая она или плохая?
Зачем людям «прививают» оспу?
Только один человек умеет ответить на все мои вопросы или объяснить, почему тот или другой из них «дурацкий». Это папа. К сожалению, у папы для меня почти нет времени. Он врач. То он торопится к больному или в госпиталь, то он сейчас только вернулся оттуда — очень усталый…
Вот и сегодня, в воскресенье, рано утром папа приехал домой такой измученный — сделал трудную операцию, провел при больном бессонную ночь. Позавтракав, папа ложится поспать в столовой на диване.
Все в доме ходят на цыпочках и говорят шепотом, даже горластая Юзефа — моя старая няня. Она сидит на кухне, чистит кастрюлю и ворчит:
— Другой доктор за такую работу в золотых подштанниках ходил бы!
Папа спит часа полтора. Рядом с диваном, на стуле, — папины очки. Поникшие дужки их — как оглобельки саней, из которых выпряжен конь.
Терпеливо я подкарауливаю папино пробуждение. Вот он откидывает с головы шубу, мигает невидящими, очень близорукими глазами:
— Ты тут, Пуговица?.. Стой, стой, очки раздавишь! Назрели вопросы? Ну, сыпь свой крыжовник!
Вот тут наступает мой час! Иногда это полчаса, иногда и того меньше, папу ждут больные. Но сколько бы их ни было — это самые чудесные минуты!
Папа отвечает на мои вопросы серьезно, подробно (из чего делают стекло? что такое скарлатина?). На иные говорит просто: «Этого я не знаю» (он, оказывается, знает не все на свете!), на другие: «Ну, это глупости!» На вафли-вафри папа хохочет:
— Значит, вазелин делают в Азии?
От иных вопросов папа отмахивается:
— Об этом мы с тобой поговорим, когда у тебя коса вырастет!
Вырастет она, коса моя! Через сто лет!.. Я украдкой трогаю растрепанный кудрявый мох, растущий во все стороны на моей голове, — Юзефа называет это «кудлы»… Неужели мне ждать, пока «кудлы» вырастут в косу?
Но в эту минуту раздается пушечный выстрел: это с горы, над городом, гремит старинная пушка, ежедневно возвещающая жителям полдень. Папа срывается с дивана:
— Двенадцать часов! Меня в госпитале ждут!
Дальше — вихрь! Голову — под кран, очки — на нос, схватил пальто и сумку с инструментами, нахлобучил шляпу — и нет папы! Улетел!
— Не человек! — говорит Юзефа. — Антипка!
Я обижаюсь: Антипкой в нашем крае зовут нечистую силу — домового, чертей.
— Ты за что моего папу Антипкой зовешь?
— А чи ж не Антипка? Был и сгинул!
Мы с мамой и Юзефой смотрим в окно, как папа садится на извозчика.
*****
Василевич Алёна
Калиновая рукавичка
При чём тут рукавичка, если сказка будет о красной калине, о старой ели-сказочнице, о ветре-бездомнике?
А вот послушай.
Росла на опушке леса калина. Долго была она совсем маленькой и вдруг как-то незаметно выросла. Зацвела белым цветом, принарядилась — всем деревьям на удивление и на зависть.
— Ф-фы... Ф-форсуха! — поглядывая на неё, трепетали листвой в овражке осины. Они всегда были бледные и зелёные, и всегда им было холодно.
— Подумаеш-шь, хочет всех перещеголять, — шептали в досаде хмурые ели. У них наряд был тёмным, как у монашек, и переговаривались они всегда шёпотом.
Цепкие колючие дубки, что росли на склоне холма, не жаловали молодую калину добрым словом потому, что она не обращала на них внимания.
Одна только старая ель-сказочница смотрела на калину-красавицу с сочувствием и жалостливо кивала мохнатой головой.
— Поцветёт, покрасуется да и завянет. Не она первая, не она последняя. Гуляет по лесам да по долам ветер... Пробирается сквозь чащу дикий зверь... Человек бродит... А руки у него не всегда добрые: ломает и крошит всё, что попадается на пути...
Ель-сказочница прожила долгую жизнь и всякого повидала на своём веку.
Родилась она в этом лесу давным-давно. Тогда жили здесь и её мать, молодая стройная ель, и бабушка её — согнутая, угрюмая... А потом по лесу пронёсся пожар. Целую неделю истреблял огонь лесную чащу. Погибли все родные и близкие. Каким-то чудом спаслась в этом аду только она одна — маленькая ёлочка. Пожар опалил и её, но она всё же выжила. Скривилась, пригнулась, искалеченная, на одну сторону, но всё-таки выжила!
Прошёл год, а за ним второй, потом ещё год — и показались на пожарище тоненькие весёлые берёзки, пробился кое-где ельник, пошла всякая лесная мелкота.
Миновало ещё несколько лет, и большое лесное несчастье, как и всё на этом свете, стало понемногу забываться.
Вот почему ель-сказочница была самой старой и самой мудрой в этом лесу.
День-деньской покачивалась она и молча присматривалась к окружающей лесной жизни. А ночью, когда в лесу царила тьма, хоть глаз выколи, прилетала к ели-сказочнице старая сова.
— Это ты, полуночница... — недовольно встречала сову ель. —Все вокруг спят, а ты всё шастаешь, всё шастаешь по лесу. И сон тебя не берёт!
— Я днём отоспалась, — позёвывала сова, — а ночью у меня время охоты: где глупого сонного зайца схвачу, где на мышиную семью нападу.
И — мах-мах тяжелыми крыльями — бесшумно исчезала в темноте.
— Полетела, — ворчала вдогонку сове ель-сказочница, напряжённо прислушиваясь к шорохам в белочкиной избушке.
Белка жила по соседству со старой елью, в уютном осиновом дупле. Была она озорная и болтливая. Но старая ель уважала белку за трудолюбие и сноровку. На минутку не присядет даже... Такая работница!
И она наберёт полный подол душистых зернистых шишек и рассыплет перед белочкой.
— На вот тебе!
— Спасибо, спасибо, бабуся!
И снова — прыг-скок — рыжей молнией мелькала в листве соседнего орешника.
Белка была очень старательной, очень заботливой хозяйкой! Про это не раз говорила старая ель и дятлу-дровосеку, и кукушке-мачехе.
— Посмотри, как о доме да о детях заботиться нужно. А у тебя, мачехи, только и слышишь, как дети плачут, - упрекала она кукушку.
— Пусть не разлетаются по всему лесу, — оправдывалась кукушка, — а то заблудятся, а потом: «ку-ку» да «ку-ку». Сидели б дома!
— Дома... — укоризненно кивала головой ель. — Вот подбросила ты их мухоловке... Ну, растит она их, ну, кормит... Да ведь не родная мать. Самого жирного червяка небось не твоим детям отдаст, а своим горластым.
— Не твоё дело, старуха! — отмахивалась кукушка. — Везде ты свой нос суёшь.
Тогда ель донимала дровосека-дятла:
— А ты почему такой дурень? Каждый день с этим своим долотом по лесу летаешь будто угорелый.
— Перезимую как-нибудь. Благо кожух на мне тёплый, не замёрзну...
Умолкала ель, чтобы немного подремать. Но тут откуда ни возьмись налетал холодный северный ветер-бездомник. Он принимался трясти ёлку, ломать ветки и поднимал такой свист и треск, что перепуганная белка забивалась в самый дальний угол дупла.
— Бешеный, откуда тебя принесло? — недовольно отмахивалась старая ель.
— Ой, тётка, откуда принесло, не спрашивай. Скажи лучше, куда меня гонит! — хохотал ветер.
— Знаю... Лети своей дорогой, разбойник!
Ветер взмахивал распахнутым белым халатом, кружил над лесом и стремительно исчезал.
— Ох, свернёт он голову этой глупой калине! Вон как она клонится, чуть не до самой земли перед ним кланяется...
Старой ели было видно далеко вокруг.
Молоденькая калина и правда ещё больше краснела и хорошела, встречая буйный ветер.
— Давай полетим со мной вместе по белу свету! — нашёптывал калине ветер. — Что ты тут видишь, стоя на одном месте всё время при этой дороге?
— Люди тут ходят, ездят...
— «Люди тут ходят, ездят...», — передразнивал её ветер. — Глупая ты! Они загубят тебя, обломают твои ветви... А ягоды твои — зачем они людям?
—Мои ягоды лечат людей... У тебя нет сердца, и ты не знаешь, как это тяжело, когда оно болит. А люди умеют добывать из моих ягод лекарство и лечат им сердце...
— «Люди», «сердце», «лекарство»... Да зачем они тебе сдались?! Мы полетим с тобой за море, к высочайшим горам. И забудешь ты тогда и этот лес, и эту дорогу.
— Я засохну и зачахну, я умру без своего леса.
— Ну, тогда и оставайся здесь!
И взмахнул своим снежным халатом ветер, обдавая калину смертельным холодом. Задрожала, забилась под ветром калина, и на землю красными ягодами посыпались ее горькие слезы.
А когда пришла настоящая зима, шла той самой дорогой, возле которой росла калина, женщина с маленьким мальчиком.
— Мамочка! — вдруг закричал мальчик и захлопал в ладоши. — Смотри, смотри — ягоды!
Женщина и мальчик остановились.
— Да это же калина, сынок! Видишь, какая она: зима, мороз, а ей не страшно...
— Можно сорвать?
— Можно. Только осторожно: не поломай веток.
Мальчик срывал красные калиновые ягоды, сыпал их в рукавичку и ласково приговаривал:
— Не бойся, калинка-малинка. Руки у меня незлые, веточек твоих не поломают. Только ягодки сорвут — маме на лекарство...
Так он приговаривал и всё сыпал в рукавичку красные ягоды. И калина радовалась: обманывал её ветер, и ель-сказочница ошибалась. Добрые у человека руки, умные...
*****
Васильев Борис
Не стреляйте в белых лебедей (отрывок)
Плотник есть плотник: за ним всегда работа бегает - не он за работой. Так что взяли Егора, можно сказать, с поясным поклоном в плотницкую бригаду местной строительной конторы. Взять-то взяли, а через полмесяца...
-Полушкин! Ты сколько дней стенку лизать будешь?
-Так ведь это... Доска с доской не сходится.
-Ну и чёрт с ними, с досками! Тебе что ль тут жить? У нас план горит, премиальные...
-Так ведь для людей же...
-Слазь с лесов! Давай на новый объект!
-Так ведь щели.
-Слазь, тебе говорят!..
Слезал Егор. Слезал, шёл на новый объект, стыдясь оглянуться на собственную работу. И с нового объекта тоже слезал под сочную ругань бригадира, и снова куда-то шёл, на какой-то самоновейший объект, снова делал что-то где-то, топором тюкал, и снова волокли его, не давая возможности сделать так, чтобы не маялась совесть.
А через месяц вдруг швырнул Егор казённые рукавицы, взял личный топор и притопал домой за пять часов до конца работы и сказал жене:
-Не могу я там, Тинушка, ты уж не серчай. Не дело у них – понарошка какая-то.
-Ах горе ты моё, бедоносец юродивый!..
Откочевал он в другую бригаду, потом в другую контору, потом ещё куда-то. Мыкался, маялся, ругань терпел, но этой поскаковской работы терпеть никак не мог научиться. И мотало его по объектам да бригадам, пока не перебрал он их все, что были в посёлке. А как перебрал, так и отступился: в разнорабочие пошёл. Это, стало быть, куда пошлют да чего велят.
И здесь, однако, не всё у него гладко сходилось. В мае - только земля вздохнула - определили его траншею под канализацию копать. Прораб лично по верёвке трассу ему отбил, колышков натыкал, чтоб линия была, по лопате глубину отметил:
-Вот до сих, Полушкин. И чтоб по ниточке.
-Ну, понимаем.
-Нормы не задаю: мужик ты совестливый. Но чтоб...
-Нет тут вашего беспокойства.
-Ну, добро, Полушкин. Приступай.
Поплевал Егор на руки, приступил. Землица сочная была, пахучая, лопату принимала легко и к полотну не липла. И тянуло от неё таким родным, таким ласковым, таким добрым теплом, что Егору стало вдруг радостно и на душе уютно. И копал он с таким старанием, усердием да удовольствием, с каким работал когда-то в родимой деревеньке. А тут майское солнышко, воробьи озоруют, синь небесная да воздух звонкий! И потому Егор, про перекуры забыв, и дно выглаживал, и стеночки обрезал, и траншея за ним еле поспевала.
-Молоток ты, Полушкин! - бодро сказал прораб, заглянувший через три часа ради успокоения. - Не роешь, а пишешь, понимаешь!
Похвалу начальства Егор уловил и наддал изо всех сил, чтобы только угодить хорошему человеку. Когда прораб явился в конце рабочего дня, чтобы закрыть наряд, его встретила траншея трёхдневной длины.
-Три смены рванул! - удивился прораб, шагая вдоль канавы. - В передовики выходишь, товарищ Полушкин, с чем я тебя и...
И замолчал, потому что ровная в нитку траншея делала вокруг ничем не примечательной кочки аккуратную петлю и снова бежала дальше, прямая как стрела.
Не веря собственным глазам, прораб долго смотрел на загадочную петлю и не менее загадочную кочку, а потом потыкал в неё пальцем и спросил почти шёпотом:
-Это что?
-Муравьи, - пояснил Егор.
-Какие муравьи?
-Такие, это... Рыжие. Семейство, стало быть. Хозяйство у них, детишки. А в кочке, стало быть, дом.
-Дом, значит?
-Вот я, стало быть, как углядел, так и подумал...
-Подумал, значит?
Егор не уловил ставшего уже зловещим рефрена. Он был очень горд справедливо заслуженной похвалой и собственной инициативой, которая позволила в неприкосновенности сохранить муравейник, случайно попавший в колею коммунального строительства. И поэтому разъяснил с воодушевлением:
-Чего зря зорить-то? Лучше я кругом окопаю...
-А где я тебе кривые трубы возьму, об этом ты не подумал? На чьей шее я чугунные трубы согну? Не сообразил?
Про петлю вокруг муравьиной кучи прораб растрезвонил всем, кому мог, и проходу Егору не стало. Но он терпел по великой своей привычке к терпению, ещё ласково улыбался, а сын Колька ходил сплошь в синяках да царапинах: он дрался с одноклассниками за то, что те смеялись над его отцом.
*****
Васильев Борис
Летят мои кони (отрывок)
Я уже смутно помню этого сутулого худощавого человека, всю жизнь представлявшегося мне стариком. Опираясь о большой зонт, он неутомимо от зари до зари шагал по обширнейшему участку, куда входила и неряшливо застроенная Покровская гора. Это был район бедноты, сюда не ездили извозчики, да у доктора Янсена на них и денег-то не было. А были неутомимые ноги, великое терпение и долг. Неоплатный долг интеллигента перед своим народом. И доктор бродил по доброй четверти губернского города Смоленска без выходных и без праздников, потому что болезни тоже не знали ни праздников, ни выходных, а доктор Янсен сражался за людские жизни. Зимой и летом, в слякоть и вьюгу, днем и ночью.
Доктор Янсен смотрел на часы, только когда считал пульс, торопился только к больному и никогда не спешил от него, не отказываясь от морковного чая или чашки цикория, неторопливо и обстоятельно объяснял, как следует ухаживать за больным, и при этом никогда не опаздывал. У входа в дом он долго отряхивал с себя пыль, снег или капли дождя — смотря по сезону, — а войдя, направлялся к печке. Старательно грея гибкие длинные ласковые пальцы, тихо расспрашивал, как началась болезнь, на что жалуется больной и какие меры принимали домашние. И шел к больному, только хорошо прогрев руки.
Врачебный и человеческий авторитет доктора Янсена был выше, чем можно себе вообразить. У него спрашивали, выдавать ли дочь замуж, покупать ли дом, продавать ли дрова, резать ли козу, мириться ли с женой… Господи, о чем его только не спрашивали! Святость требует мученичества — это логика жизни: человек, при жизни возведенный в ранг святого, уже не волен в своей смерти, если, конечно, этот ореол святости не создан искусственным освещением. Доктор Янсен был святым города Смоленска, а потому и обреченным на особую, мученическую смерть. Нет, не он искал героическую гибель, а героическая гибель искала его. Тихого, аккуратного, очень скромного и немолодого латыша с самой человечной и мирной из всех профессий.
Доктор Янсен задохнулся в канализационном колодце, спасая детей. Он знал, что у него мало шансов выбраться оттуда, но не терял времени на подсчет. Внизу были дети, и этим было подсчитано все.
В те времена центр города уже имел канализацию, которая постоянно рвалась, и тогда рылись глубокие колодцы. Над колодцами устанавливался ворот с бадьей, которой откачивали просочившиеся сточные воды. Процедура была длительной, рабочие в одну смену не управлялись, все замирало до утра, и тогда бадьей и воротом завладевали мы. Нет, не в одном катании — стремительном падении, стоя на бадье, и медленном подъеме из тьмы — таилась притягательная сила этого развлечения. Провал в преисподнюю, где нельзя дышать, где воздух перенасыщен метаном, впрямую был связан с риском. И мы, сдерживая дыхание, с замирающим сердцем летели в смрадные дыры, как в газовую атаку.
Обычно на бадью становился один, а двое вертели ворот. Но однажды решили прокатиться вдвоем, и веревка оборвалась. Доктор Янсен появился, когда возле колодца метались двое пацанов. Отправив их за помощью, доктор тут же спустился в колодец, нашел уже потерявших сознание мальчишек, сумел вытащить одного и, не отдохнув, полез за вторым. Спустился, понял, что еще раз ему уже не подняться, привязал мальчика к обрывку веревки и потерял сознание. Мальчики пришли в себя быстро, но доктора Янсена спасти не удалось.
Так в вонючем колодце погиб последний святой города Смоленска, ценою своей жизни оплатив жизнь двух мальчиков, и меня потрясла не только его смерть, но и его похороны. Весь Смоленск от мала до велика хоронил своего Доктора.
— А дома у него — деревянный топчан и книги, — тихо сказала мама, когда мы вернулись с кладбища. — И больше ничего. Ничего!
В голосе ее звучало благоговение: она говорила о святом, а святость не знает бедности.
*****
Васильев Борис
Летят мои кони (отрывок)
Воспитание не профессия, а призвание, талант, дар божий. И этим благородным божьим даром была щедро наделена моя бабушка. Легкомысленная, никогда не унывающая фантазерка с детской душой, живостью и фигуркой девушки.
…Я сижу в большой комнате и, высунув от старания язык, раскрашиваю карандашами иллюстрации в пухлом комплекте «Нивы». Бабушка сидит рядом и раскладывает большой королевский пасьянс. Входит мама с плачем и пустой корзинкой.
— Беспризорники вырвали у меня весь наш хлеб!
Бабушка невозмутимо отвечает: — Элечка, все трын-трава. Интересно, куда же мне девать девятку треф?
— Твое легкомыслие, мама, переходит все границы. Мы не увидим хлеба до завтрашнего дня!
— Мы не увидим хлеба до завтрашнего дня, а сколько дней его не видели эти немытые гавроши? Перестань лить слезы, Эля, и скажи, куда же мне девать эту несчастную девятку треф?..
Это — бабушка.
Если выдвинуть на середину комнаты самую большую кровать, а на нее положить кверху ножками обеденный стол, то получится корабль. А если попросить бабушку стать королевой, то она через минуту войдет в комнату царственной походкой и с короной на голове.
— Кто ты, о чужеземец?
— Я родом из Генуи, ваше величество, и зовут меня Христофор Колумб…
И тут появляется незапланированная мама.
— Боже мой, что происходит?
— Я отправляю в великое плавание Христофора Колумба, Эля, — торжественно говорит Изабелла Испанская. — Только на таких каравеллах и можно открыть еще не открытые Америки.
Это — бабушка.
…— Эля, в Преображенской церкви дают керосин. Где наш бидон?
Исчезли керосин и сахар, крупы и постное масло, спички и соль. А хлеб стал выдаваться по карточкам. Пайка хлеба — двести граммов.
Бабушка берет бидон и идет стоять в длиннющей очереди.
Через два часа бабушка возвращается без керосина и даже без бидона.
— Эля, нам поразительно повезло. Поразительно! Я случайно встретила мадам Костантиади, она служит в оперетте и завтра поведет Бореньку на «Фиалку Монмартра»!
— Зачем шестилетнему ребенку оперетка?
— Пусть он узнает, куда смотреть, через искусство, а не через уличные сплетни. Кроме того, с ним пойду я.
— А где бидон?
— Бидон? Какой бидон? Ах, с керосином? Я отдала его мадам Костантиади: представляешь, она уже месяц живет без света и примуса.
Это — бабушка.
…Мы сидим в центре Смоленска. Я задаю бесконечные «почему», мешая бабушке насладиться французским романом. Чтобы я отвязался, она нарушает один из законов нашего дома: ничего не есть на улице. Покупается мороженое в круглых вафлях. Я уже высовываю язык, слизывая растаявшую капельку с ободка вафли, как вдруг рядом оказывается маленькая оборванная девочка. Черные глазки-бусинки с наивным восторгом не отрываются от мороженого. Я ревниво хмурюсь…
— Какая прелесть! — громко объявляет бабушка, оставив роман. — Так женщины смотрят на бриллианты. А как грациозно она стоит! И ты еще чего-то ждешь, Боря? Немедленно отдай этой прекрасной незнакомке мороженое, если ты — настоящий мужчина!
Это — бабушка.
…В одной из комнат нашего домика висели копии картин «Иван-царевич на сером волке», «Аленушка», «Богатыри», что-то еще. Зимними вечерами мы с бабушкой уходили в ту комнату, усаживались и…
— Ранним утром три русских богатыря выехали на разведку, — приглушенно и заманчиво начинала бабушка. — Они ехали долго, и мягкий ковыль бесшумно стлался под копытами их коней…
И васнецовские богатыри оживали в мерцающем свете. Они скакали по степи, высматривали врага, сходились с ним в жестокой рубке. И свистели стрелы, звенели мечи, ржали кони, стонали раненые…
— Ты видишь, пятеро врагов напали на одного Алешу Поповича? — горячо спрашивала бабушка. — Ох, как ему трудно сейчас! Держись, Алеша, держись!
— Алеша! — во весь голос кричали мы оба. — Держись, Алеша!..
В упоении мы вопили на весь дом, но никто ни разу не сказал бабушке, что она забивает голову ребенку какими-то бреднями. Наоборот, когда кончалось наше «кино» — а кончалось оно неизменно победой Добра, — я врывался в большую комнату и с порога начинал восторженно рассказывать, что я только что видел, все с живейшим интересом и совершенно серьезно расспрашивали меня о битве трех богатырей или о чудесном спасении царевны.
Это — бабушка. И все это — бабушка. Я мог бы вспоминать о ней бесконечно: она сама научила меня сочинять.
*****
Вересаев Викентий
Загадка
Я ушел далеко за город. В широкой котловине тускло светились огни го рода, оттуда доносился смутный шум, грохот дрожек и обрывки музыки; был праздник, над окутанным пылью городом взвивались ракеты и римские свечи. А кругом была тишина. По краям дороги, за развесистыми ветлами, волновалась рожь, и тихо трещали перепела; звезды теплились в голубом небе.
Ровная, накатанная дорога, мягко серея в муравке, бежала вдаль. Я шел в эту темную даль, и меня все полнее охватывала тишина. Теплый ветер слабо дул навстречу и шуршал в волосах; в нем слышался запах зреющей ржи и еще чего-то, что трудно было определить, но что всем существом говорило о ночи, о лете, о беспредельном просторе полей.
Все больше мною овладевало странное, но уже давно мне знакомое чувство какой-то тоскливой неудовлетворенности. Эта ночь была удивительно хороша. Мне хотелось насладиться, упиться ею досыта. Но по опыту я знал, что она только измучит меня, что я могу пробродить здесь до самого утра и все-таки ворочусь домой недовольный и печальный.
Почему? Я сам не понимаю… Я не могу иначе, как с улыбкою, относиться к одухотворению природы поэтами и старыми философами, для меня природа как целое мертва.
В ней нет души, в ней нет свободы…
Но в такие ночи, как эта, мой разум замолкает, и мне начинает казаться, что у природы есть своя единая жизнь, тайная и неуловимая; что за изменяющимися звуками и красками стоит какая-то вечная, неизменная и до отчаяния непонятная красота. Я чувствую, – эта красота недоступна мне, я не способен воспринять ее во всей целости; и то немногое, что она мне дает, заставляет только мучиться по остальному.
Никогда еще это настроение не овладевало мною так сильно, как теперь.
Огни города давно скрылись. Кругом лежали поля. Справа, над светлым морем ржи, темнел вековой сад барской усадьбы. Ночная тишина была полна жизнью и неясными звуками. Над рожью слышалось как будто чье-то широкое сдержанное дыхание; в темной дали чудились то песня, то всплеск воды, то слабый стон; крикнула ли это в небе спугнутая с гнезда цапля, пискнула ли жаба в соседнем болоте, – бог весть… Теплый воздух тихо струился, звезды мигали, как живые. Все дышало глубоким спокойствием и самоудовлетворением, каждый колебавшийся колос, каждый звук как будто чувствовал себя на месте, и только я один стоял перед этой ночью, одинокий и чуждый всему.
Она жила для себя. Мне было обидно, что ни одной живой души, кроме меня, нет здесь. Но я чувствовал, что ей самой, этой ночи, глубоко безразлично, смотрит ли на нее кто или нет и как к ней относится. Не будь и меня здесь, вымри весь земной шар, – и она продолжала бы сиять все тою же красотою, и не было бы ей дела до того, что красота эта пропадает даром, никого не радуя, никого не утешая.
Слабый ветер пронесся с запада, ласково пригнул головки полевых цветов, погнал волны по ржи и зашумел в густых липах сада. Меня потянуло в темную чащу лип и берез. Из людей я там никого не встречу: это усадьба старухи помещицы Ярцевой, и с нею живет только ее сын-студент; он застенчив и молчалив, но ему редко приходится сидеть дома; его наперерыв приглашают соседние помещицы и городские дамы. Говорят, он замечательно играет на скрипке и его московский учитель-профессор сулит ему великую будущность.
Я прошел по меже к саду, перебрался через заросшую крапивою канаву и покосившийся плетень. Под деревьями было темно и тихо, пахло влажною лесною травою. Небо здесь казалось темнее, а звезды ярче и больше, чем в поле. Вокруг меня с чуть слышным звоном мелькали летучие мыши, и казалось, будто слабо натянутые струны звенят в воздухе. С деревьев что-то тихо сыпалось. В траве, за стволами лип, слышался смутный шорох и движение. И тут везде была какая-то тайная и своя, особая жизнь…
На востоке начинало светлеть, но звезды над ивами плотины блестели по-прежнему ярко; внизу, под горою, по широкой глади пруда шел пар; открытая дверь купальни странно поскрипывала в тишине. Однообразно кричал дергач. «Ччч-чи! Ччи-чи!» – спокойно и уверенно звучало в воздухе. Спокойно мерцали звезды, спокойно молчала ночь, и все вокруг дышало тою же уверенною в себе, нетревожною и до страдания загадочною красотою.
Усталый, с накипавшим в душе глухим раздражением, я присел на скамейку. Вдруг где-то недалеко за мною раздались звуки настраиваемой скрипки. Я с удивлением оглянулся: за кустами акаций белел зад небольшого флигеля, и звуки неслись из его раскрытых настежь, неосвещенных окон. Значит, молодой Ярцев дома… Музыкант стал играть. Я поднялся, чтобы уйти; грубым оскорблением окружающему казались мне эти искусственные человеческие звуки.
Я медленно подвигался вперед, осторожно ступая по траве, чтоб не хрустнул сучок, а Ярцев играл…
Странная это была музыка, и сразу чувствовалась импровизация. Но что это была за импровизация! Прошло пять минут, десять, а я стоял не шевелясь и жадно слушал.
Звуки лились робко, неуверенно. Они словно искали чего-то, словно силились выразить что-то, что выразить были не в силах. Не самою мелодией приковывали они к себе внимание – ее, в строгом смысле, даже и не было, – а именно этим исканием, томлением по чем-то другом, что невольно ждалось впереди. – Сейчас уж будет настоящее  – думалось мне. А звуки лились все так же неуверенно и сдержанно. Изредка мелькнет в них что-то – не мелодия, лишь обрывок, намек на мелодию, – но до того чудную, что сердце замирало. Вот-вот, казалось, схвачена будет тема, – и робкие ищущие звуки разольются божественно спокойною торжественною неземною песнью. Но проходила минута, и струны начинали звенеть сдерживаемыми рыданиями: намек остался непонятным, великая мысль, мелькнувшая на мгновенье, исчезла безвозвратно.
Что это? Неужели нашелся кто-то, кто переживал теперь то же самое, что я? Сомнения быть не могло: перед ним  эта ночь стояла такою же мучительною и неразрешимою загадкой, как передо мною.
Вдруг раздался резкий, нетерпеливый аккорд, за ним другой, третий, – и бешеные звуки, перебивая друг друга, бурно полились из-под смычка. Как будто кто-то скованный яростно рванулся, стараясь разорвать цепи.
Это было что-то совсем новое и неожиданное. Однако чувствовалось, что именно нечто подобное и было нужно, что при прежнем нельзя было оставаться, потому что оно слишком измучило своею бесплодностью и безнадежностью… Теперь не слышно было тихих слез, не слышно было отчаяния; силою и дерзким вызовом звучала каждая нота. И что-то продолжало отчаянно бороться, и невозможное начинало казаться возможным; казалось, еще одно усилие – и крепкие цепи разлетятся вдребезги и начнётся какая-то великая, неравная борьба. Такою повеяло молодостью, такою верою в себя и отвагою, что за исход борьбы не было страшно. «Пускай нет надежды, мы и самую надежду отвоюем!» – казалось, говорили эти могучие звуки.
Я задерживал дыхание и в восторге слушал. Ночь молчала и тоже прислушивалась, – чутко, удивленно прислушивалась к этому вихрю чуждых ей, страстных, негодующих звуков. Побледневшие звезды мигали реже и неувереннее; густой туман над прудом стоял неподвижно; березы замерли, поникнув плакучими ветвями, и все кругом замерло и притихло. Над всем властно царили несшиеся из флигеля звуки маленького, слабого инструмента, и эти звуки, казалось, гремели над землею, как раскаты грома.
С новым и странным чувством я огляделся вокруг. Та же ночь стояла передо мною в своей прежней загадочной красоте. Но я смотрел на нее другими глазами: все окружавшее было для меня теперь лишь прекрасным беззвучным аккомпанементом к тем боровшимся, страдавшим звукам.
Теперь все было осмысленно, все было полно глубокой, дух захватывающей, но родной, понятной сердцу красоты. И эта человеческая красота затмила, заслонила собою, не уничтожая ту  красоту, по-прежнему далекую, по-прежнему непонятную и недоступную.
В первый раз я воротился в такую ночь домой счастливым и удовлетворенным.
*****
Владимиров Александр
Косуля
Вечером молодой пастух Гришка Ефимов, которого за большие хрящеватые уши, торчащие в разные стороны, будто остренькие рожки, называли Чертёнком, пригнал в село табун. Бешено вращая зрачками, он рассказал толпившимся возле гаража мужикам, что видел в степи настоящую антилопу.
– Да чего этого Чертёнка слушать: он собаку от курицы не отличает! – недоверчиво отмахивались от него. – Откуда в наших местах антилопы?
– Да я лично видел! Она в лощине паслась!
– Так, может, это не антилопа, а северный олень или мамонт?! – вкрадчиво спросил визжащего от обиды Чертёнка дед Кадочников, пряча улыбку в большой окладистой бороде. Смеясь, мужики стали расходиться. Не смеялся только рослый механик Николай Савушкин. Он строго посмотрел на пастуха и тихо спросил его:
– Ты точно антилопу видел?
– Точно! Видел! Мамой клянусь! – пастух неуклюже перекрестился. –А зачем тебе, Колёк, антилопа? Лето ведь – мясо испортится!
– Мне  не  мясо,  мне  рога  нужны, я  из  них  лекарство  сделаю! Дочка у меня сильно хворает, уже третий год.
Ранним утром, едва только рассвело, Савушкин взял ружьё и отправился в лощину. Туман тугими лентами покрывал степь, и сквозь белые кружева синели одинокие берёзы, похожие на старинные корабли, застрявшие во льдах.
Савушкин исходил всю лощину, пролазил все перелески, но не нашёл следов антилопы. Он знал, что ничего не найдёт. Так уж, видно, суждено. Суждено видеть стеклянные глаза девочки, которая с тоской смотрит куда-то внутрь себя, как будто чувствует, как по её крошечному телу крадётся боль. Боль, похожая на большую чёрную кошку.
Нещадно палило полуденное солнце, и воздух, словно горячий жир, стекал густыми струями на землю. Нужно было возвращаться назад.
Савушкин спустился с холма и заплакал. По его лицу, мешаясь с потом, текли слёзы и, будто кислота, разъедали кожу… Она молчит, просто смотрит внутрь себя и молчит, потому что знает: никто не поможет. И ты видишь, как твой ребёнок в одиночестве блуждает по бесконечным лабиринтам боли.
Вдруг Савушкин замер. В овражке, прорытом вешними водами, стояла антилопа. Совсем  близко,  под  самым  носом,  шагах  в  двадцати. Савушкин осторожно снял с плеча ружьё, взвёл курки. Антилопа смотрела на него, но почему-то не убегала.
– Стой, стой, миленькая, стой! – шёпотом уговаривал её Савушкин. Он шагнул влево и увидел рядом с антилопой детёныша. Малыш примостился возле матери, на траве, поджав тонкие ножки, и, сморённый жарой, устало смотрел куда-то в сторону. Мать стояла возле него, закрывая своим телом от палящего солнца. Прохладная тень, будто фиолетовое покрывало, лежала на сонно вздрагивающей головке детёныша. Савушкин вздохнул и попятился назад...
Солнце жгло прокалённую землю. Дочка сидела на крыльце и ела землянику, которую он нарвал в овраге перед самым селом. 
– Вкусно, миленькая?
– Вкусно!
Савушкин наклонился и погладил её мягкие волосы. На голову ребёнка, будто фиолетовое покрывало, легла прохладная тень.
*****
Воронкова Любовь
Девочка из города
Фронт был далеко от села Нечаева. Нечаевские колхозники не слышали грохота орудий, не видели, как бьются в небе самолёты и как полыхает по ночам зарево пожаров там, где враг проходит по русской земле.
Но оттуда, где был фронт, шли через Нечаево беженцы. Они тащили салазки с узелками, горбились под тяжестью сумок и мешков. Цепляясь за платье матерей, шли и вязли в снегу ребятишки. Останавливались, грелись по избам бездомные люди и шли дальше.
   Однажды в сумерки, когда тень от старой берёзы протянулась до самой житницы, в избу к Шалихиным постучались. Рыжеватая проворная девочка Таиска бросилась к боковому окну.
   – Две тётеньки! – закричала она. – И ещё… глядите – девчонка!
   Груша, старшая Таискина сестра, отложила чулок, который вязала, и тоже подошла к окну.
   – И правда девчонка. В синем капоре…
   – Так идите же откройте, – сказала мать. – Чего ждёте-то?
   Таиска побежала открывать дверь. Люди вошли, и в избе запахло снегом и морозом.
   Пока мать разговаривала с женщинами, пока спрашивала, откуда они, да куда идут, да где немцы и где фронт, Груша и Таиска разглядывали девочку.
   – Гляди-ка, в ботиках!
   – А чулок рваный!
   – Гляди, в сумку свою как вцепилась, даже пальцы не разжимает. Чего у ней там?
   – А ты спроси.
   – А ты сама спроси.
   В это время явился с улицы Романок. Мороз надрал ему щёки. Красный, как помидор, он остановился против чужой девочки и вытаращил на неё глаза. Даже ноги обмести забыл.
   А девочка в синем капоре неподвижно сидела на краешке лавки. Правой рукой она прижимала к груди жёлтую сумочку, висевшую через плечо. Она молча глядела куда-то в стену и словно ничего не видела и не слышала.
   Мать налила беженкам горячей похлёбки, отрезала по куску хлеба.
   – Ох, да и горемыки же! – вздохнула она. – И самим нелегко, и ребёнок мается… Это дочка ваша?
   – Нет, – ответила женщина, – чужая.
   – На одной улице жили, – добавила старуха.
   Мать удивилась:
   – Чужая? А где же родные-то твои, девочка?
   Девочка мрачно поглядела на неё и ничего не ответила.
   – У неё никого нет, – шепнула женщина, – вся семья погибла: отец – на фронте, а мать и братишка – здесь. Убиты…
Мать глядела на девочку и опомниться не могла. Она глядела на ее лёгонькое пальто, которое, наверно, насквозь продувает ветер, на её рваные чулки, на тонкую шею, жалобно белеющую из-под синего капора…
   Убиты. Все убиты! А девчонка жива. И одна-то она на целом свете!
   Мать подошла к девочке.
   – Как тебя зовут, дочка? – ласково спросила она.
   – Валя, – безучастно ответила девочка.
   – Валя… Валентина… – задумчиво повторила мать. – Валентинка…
   Увидев, что женщины взялись за котомки, она остановила их:
   – Оставайтесь-ка вы ночевать сегодня. А утречком отправитесь.
   Женщины остались.
Мать постелила усталым людям постели. Девочке она устроила постель на тёплой лежанке – пусть погреется хорошенько. Девочка разделась, сняла свой синий капор, ткнулась в подушку, и сон тотчас одолел её.
   После ужина все угомонились очень скоро. Только мать ворочалась на своей постели и никак не могла уснуть.
Ночью она встала, зажгла маленькую синюю лампочку и тихонько подошла к лежанке. Слабый свет лампы озарил нежное, чуть разгоревшееся лицо девочки, большие пушистые ресницы, тёмные с каштановым отливом волосы, разметавшиеся по цветастой подушке.
   – Сиротинка ты бедная! – вздохнула мать. – Только глаза на свет открыла, а уж сколько горя на тебя навалилось! На такую-то маленькую!..
   Долго стояла возле девочки мать и всё думала о чём-то. Взяла с пола её ботики, поглядела – худые, промокшие. Завтра эта девчушка наденет их и опять пойдёт куда-то… А куда?
   Рано-рано, когда чуть забрезжило в окнах, мать встала и затопила печку. Дед поднялся тоже: он не любил долго лежать. В избе было тихо, только слышалось сонное дыхание да Романок посапывал на печке. В этой тишине при свете маленькой лампы мать тихонько разговаривала с дедом.
   – Давай возьмём девочку, отец, – сказала она. – Уж очень её жалко!
   Дед отложил валенок, который чинил, поднял голову и задумчиво поглядел на мать.
   – Взять девочку?.. Ладно ли будет? – ответил он. – Мы деревенские, а она из города.
   – А не всё ли равно, отец? И в городе люди, и в деревне люди. Ведь она сиротинка! Нашей Таиске подружка будет. На будущую зиму вместе в школу пойдут…
   Дед подошёл, посмотрел на девочку:
   – Ну что же… Давай хоть и возьмём. Только смотри, сама потом не заплачь с нею!
   – Э!.. Авось да не заплачу.
   Вскоре поднялись беженки и стали собираться в путь. Но когда они хотели будить девочку, мать остановила их:
   – Погодите, не надо будить. Оставьте Валентинку у меня! Если кто родные найдутся, скажите: живёт в Нечаеве, у Дарьи Шалихиной. А у меня было трое ребят – ну, будет четверо. Авось проживём!
   Женщины поблагодарили хозяйку и ушли. А девочка осталась.
   – Вот у меня и ещё одна дочка, – сказала задумчиво Дарья Шалихина, – дочка Валентинка… Ну что же, будем жить.
   Так появился в селе Нечаеве новый человек.
*****
Воронкова Любовь
Что сказала бы мама
Гринька и Федя собрались на луг за щавелём, и Ваня пошёл с ними.
– Ступай, ступай, – сказала бабушка. – Наберёшь щавелю – зелёные щи сварим.
Весело было на лугу: траву ещё не скосили, кругом далеко-далеко пестрели цветы – и красные, и синие, и белые. Весь луг был в цветах.
Ребятишки разбрелись по лугу, широко раскинувшемуся до самого горизонта, и стали рвать щавель. Всё дальше уходили они по высокой некошеной траве, по весёлым цветам.
Вдруг Федя сказал:
– Что-то здесь пчёл много!
– Правда, здесь пчёл много, – сказал и Ваня. – Всё время гудят.
– Эй, ребята, – закричал издали Гринька, – поворачивай обратно! Мы на пчельник забрели – вон ульи стоят!
Вокруг колхозного пчельника густо росли липы и акации, сквозь ветки которых были видны деревянные пчелиные домики.
– Ребята, отступай! – скомандовал Гринька. – Только тихо, руками не махать, а то пчёлы закусают.
Ребятишки осторожно пошли от пчельника. Они шагали тихо и руками не махали, чтобы не сердить пчёл, и совсем было ушли от пчёл, но тут Ваня услышал, что кто-то плачет. Он оглянулся на товарищей, но Федя не плакал и Гринька не плакал, а плакал маленький Васятка, сын пчеловода. Он забрёл на пчельник и стоял среди ульев, а пчёлы так и налетали на него.
– Ребята! – крикнул Ваня. – Васятку пчёлы закусали!
– Если мы пойдём за ним на пчельник, то и нас пчёлы закусают, – ответил Гринька.
– Надо его отца позвать, – сказал Федя. – Когда пойдём мимо их дома, его отцу скажем.
И оба пошли дальше, а Ваня вернулся и пошёл прямо на пчельник.
– Иди сюда! – крикнул он Васятке.
Но Васятка не слышал, он отмахивался от пчёл и кричал во весь голос. Ваня подошёл к Васятке, взял его за руку и повёл с пчельника. До самого дома довёл.
Васяткина мать выбежала на крыльцо, взяла Васятку на руки:
– Ах ты непослушный, зачем на пчельник ходил? Вон как пчёлы искусали!
Посмотрела на Ваню: «Ах, батюшки, Ванёк, и тебе от пчёл досталось из-за Васятки! Ты не бойся: поболит – перестанет!»
– Мне ничего, – сказал Ваня.
И пошёл домой. Пока шёл, у него распухла губа, и веко распухло, и глаз закрылся.
– Ну и хорош! – сказала бабушка. – Это кто же тебя так разукрасил?
– Пчёлы, – ответил Ваня.
– А почему же Гриньку и Федю пчёлы не тронули?
– Они убежали, а я Васятку вёл, – сказал Ваня. – А что ж такого? Поболит – перестанет.
Отец пришёл с поля обедать, посмотрел на Ваню и рассмеялся.
– Федя с Гринькой от пчёл убежали, – сказала бабушка, – а наш простофиля полез Васятку спасать. Вот бы мама сейчас его увидела – что бы она сказала?
Ваня глядел на отца одним глазом и ждал: что сказала бы мама? А отец улыбнулся и похлопал Ваню по плечу:
– Правильно, сынок: сам пропадай, а друга выручай. И мама сказала бы: молодец у меня сынок!
Вот бы что она сказала!
*****
Габова Елена
Не пускайте Рыжую на озеро
Светка Сергеева была рыжая. Волосы у неё словно яркая медная проволока.
Светку мы не любили. Именно за то, что она рыжая. Ясное дело, Рыжухой дразнили. И ещё не любили за то, что голос у неё ужасно пронзительный.
Выйдет она к доске, начнёт отвечать, а голос высокий-высокий. Некоторые девчонки демонстративно затыкали уши.
Слышал я, что жила Светка с матерью и двумя сестрёнками. Одевались они понятно как – ведь трудно жили. Но наши девчонки трудности Рыжухи во внимание не принимали. Наоборот, презирали её ещё и за единственные потёртые джинсы.
Очень любили мы походы. Каждый год ходили по несколько раз. Наше любимое загородное место было Озёл. Здесь славное озеро – длинное и не очень широкое. По одному берегу сосновый бор, по другому – луга. Мы на лугах останавливались.
Мы с Женькой в походах всегда рыбачили. Брали лодку и плыли на середину озера. А вечером... Вечером, на зорьке, самый клев, а нам половить не удавалось. Из-за Рыжухи, между прочим, из-за Светки Сергеевой.
Она с нами тоже в походы ездила. Ведь знала, что одноклассники её не любят, а всё равно ездила. Вечером возьмёт Светка лодку и тоже на середину озера гребёт. Выгребет на середину озера, вёсла в воду опустит и начинает. Выть начинает. То есть, она пела, конечно, но мы это пением не называли. Высокий голос Рыжухи раздавался далеко по озеру, по лугам. Клевать у нас переставало.
Что она пела – не берусь сказать. Жалобно, заунывно. Женька начинал ругаться. Ругался и плевал в озеро в сторону Рыжухи.
Мы вытаскивали лодку на берег и шли к одноклассникам.
А голос Рыжухи всё раздавался, и было в нём что-то родственное с начинающей расти травой, лёгкими перистыми облаками, тёплым воздухом, в котором роились ещё не умеющие кусаться комары.
В день последнего экзамена в девятом Нинка Пчелкина бросила клич:
– Кто завтра в поход?
И тут же устроила запись. Женька подвалил к Рыжухе, опёрся руками о её стол и сказал:
– Рыжуха, сделай доброе дело, а?
Светка вспыхнула и насторожилась. Никто к ней с просьбами не обращался.
– Какое?
– Не езди с нами в поход.
– Я с вами поеду, – высоким дрожащим голосом сказала Рыжуха, – а буду отдельно.
Опять отдельно от всех будет на озере выть! Опять вечерней зорьки мы не увидим. Женька отошёл от Рыжей и прошептал мне:
– В этот поход я Рыжую не пущу. Или я буду не я.
Тёплым июньским днём мы устроились на палубе теплохода. Нас двадцать пять душ. У наших ног тюки с палатками, рюкзаки, из которых торчат ракетки для бадминтона. У нас с Женькой ещё и удочки. По всякому поводу мы смеёмся. Экзамены позади – весело. Лето впереди – весело.
Рыжуха сидит на краю скамейки, рядом с ней – пустое пространство. Рядом с ней никто не садится.
За минуту до того, как отчалить, к Рыжухе подходит Женька.
– Это твоя сумка?– спрашивает Женька и кивает на допотопную дерматиновую сумку.
– Моя,– отвечает Светка.
– Алле хоп!– восклицает Женька, хватая сумку, и бежит с ней по палубе. И вот мы слышим, как он кричит уже с причала:
– Эй, Рыжая! Вон где твоя сумочка! Слышь?
Женька ставит сумку на железный пол и мчится обратно. Теплоход зафырчал, за кормой забурлило. Но трап ещё не убрали. Рыжуха сидела-сидела, потеряно глядя в пол, потом как вскочит и – к выходу. Еле успела на берег, теплоход сразу же отчалил.
Женька Светке рукой машет и орёт:
– До свиданья, Рыжая! Гудбай! Извини, нельзя тебе на озеро, ты рыбу распугиваешь!
И девчонки со своих мест ей ручкой делают, кричат противными голосами:
– Прощай, подруга!
– Больше не увидимся!
– Ха-ха!
Теплоход ещё толком не отошёл от города, а мы о Рыжухе уже забыли. Лишь на вечерней зорьке я о ней вспомнил, и в сердце ворохнулось что-то неприятное. Но зато никто на озере не шумел. Клевало отлично. А мне это «что-то» мешало радоваться.
В десятый Рыжая не пошла. Классная сказала, что она поступила в музыкальное училище.
А ещё через пять лет произошла вот такая история.
В то время я начинал учиться в одном из Петербургских вузов. И познакомился с девушкой. В один прекрасный день Наташа повела меня в Маринку, на оперу. И что же я вижу в первые минуты спектакля?
На сцене появляется золотоволосая красавица. У нее белейшая кожа! Как она величаво идёт! От всей её наружности веет благородством! Пока я ещё ничего не подозреваю, просто отмечаю про себя, что молодая женщина на сцене прямо-таки роскошная. Но когда она запела высоким, удивительно знакомым голосом, меня мгновенно бросило в пот.
– Рыжуха!– ахнул я.
– Тише!– шипит на меня Наташа.
– Ты понимаешь, это Рыжуха, – шепчу, нет, кричу ей шепотом, – мы с ней в одном классе учились.
– Что ты говоришь?! – всполошилась знакомая. – Ты понимаешь, кто это? Это наша восходящая звезда!
– Как её звать?– ещё на что-то надеясь, спросил я.
– Светлана Сергеева.
Весь спектакль я просидел, не шелохнувшись, не понимая, чего больше было в моём сердце – восторга или стыда. После спектакля Наташа говорит:
– Может, пойдёшь за кулисы? Ей приятно будет увидеть своего земляка, да ещё одноклассника. Жаль, цветов не купили!
– Нет, давай в другой раз, – скромно ответил я.
Мне меньше всего хотелось встречаться с Рыжухой с глазу на глаз. По дороге довольно вяло я рассказывал Наташе о Светке, о том, как пела она на озере. Теперь я не говорил, что она «выла». Мой авторитет в глазах знакомой значительно подскочил. А я в своих глазах...
– Надо же! – удивлялась Наташа. – С Сергеевой в одном классе учился!
Я плохо её слушал. Думал о том, что не Светка рыжая. Светка оказалась золотой. А рыжие мы. Весь класс рыжий.
*****
Габова Елена
Новенький и Черепаха
 Лера ходит прямая, как палка, потому что носит корсет. Она снимает его только на ночь.
Когда новенький, который сел сзади, постучал во время урока по Лериной спине, стук раздался такой, как будто постучали в стену. Лера повернулась и спокойно объяснила ему, обалдевшему от ее твердой спины:
– Это корсет, понимаешь? У меня искривление позвоночника, я ношу корсет. Не стучи, пожалуйста.
Лера отвернулась, а он опять постучал. Понятное дело, для смеха. Лицо девочки залилось краской. Она молча встала и изо всех сил треснула новенького учебником по голове.
– Черепаху не тронь,– поучающе сказал Аркашка Новаков,– убить может.
По дороге в раздевалку ее окликнул новенький:
--Эй ты, закованная в мрамор! Ты что, шуток не понимаешь?
Лера, не поворачивая головы, снова повторила:
– У меня искривление позвоночника. Я ношу корсет. Оставь, пожалуйста, меня в покое.
– Ну, лечись, лечись, я разве спорю?– Новенький широко шагнул и перегнал Леру.
С того первого дня они не разговаривали. Он оставил ее в покое, как она и просила.
Десятый ввалился на НВП в подвальный класс. На НВП Лере ужасно скучно. Разбирают и собирают автомат. В этот раз дверь открылась, и в кабинет вошла школьная медсестра.
– Товарищи десятиклассники, я передаю вас Нине Семеновне,– сказал военрук.
Нина Семеновна стала ребят уговаривать, чтобы кто-нибудь лег на учительский стол. Она, мол, на этом человеке будет показывать, как делать перевязки. Ложится никто не хотел.
– Черепаху положите,– сказал кто-то,– ее легко перевязывать!
Леру бросило в жар. Медсестра смутилась.
– Лучше бы кого-то из мальчиков. А корсет Лера Березина скоро снимет, у нее осанка полностью выправилась. Вербин, пожалуйста...
Новенький снял ботинки и забрался на стол.
– Предположим, у этого молодого человека перелом позвоночника,– начала Нина Семеновна. - Вот вы,– показала медсестра на Ульянова и на Толю Искрова, – подойдите ко мне. Надо осторожно перевернуть пострадавшего на живот...
Десятиклассники так "осторожно" перевернули парня, что даже здоровый Вербин охнул.
– Если бы у него и правда был перелом позвоночника, то он бы тут же умер,– упрекнула Нина Семеновна.
Положили вдоль тела шины. Связали парня по рукам и ногам. Теперь он напоминал большую куколку, из которой вот-вот должна была вылететь чудовищных размеров бабочка.
Когда прозвенел звонок, десятиклассники из класса в минуту смылись.
– Лера, ты мне поможешь?– спросила Нина Семеновна и, всплеснув руками, воскликнула: – Ой у меня же ключи от дома, можно, я отлучусь, отдам ключи сыну?
– Пожалуйста,– сказала Лера,– я посторожу эту мумию, чтоб ее не украли.
Они остались вдвоем.
– Ну, ты меня развяжешь?
Лера стала развязывать добросовестно связанные узлы.
– Лер... Почему ты такая злая?
– Чтобы ты никогда не стучал мне в спину.
– Я не буду стучать в спину. Я ее... поглажу.
– Корсет можешь гладить сколько угодно.
– Корсет не хочу. У тебя, наверное, из-за него спинка бледная, незагорелая, да?
– Ничего подобного. Я прекрасно летом позагорала.
Она быстро разматывала бинты. Вот и конец. Вербин сел на столе, разминаясь.
– Солнце пробивалось сквозь корсет?– спросил он.
Лера не знала, что с ней произошло в следующий момент. Она сдернула с себя свитер, легкую кофточку... Стала расшнуровывать дурацкий корсет.
– Ты что? Ты что делаешь? - он стал краснеть.
А она уже приближается к нему – до пояса обнаженная.
– Ну что? Бледная, да? Незагорелая, да?
У нее была нежная розовая кожа. Корсет валялся на ближайшем столе, как лягушачья шкурка из сказки. Ему хотелось взять и вышвырнуть его, нет, как в сказке, сжечь эту шкурку.
И тут вошла Нина Семеновна.
– Я задержалась, извините... Ой, что это? Березина, ты что?
Она выскочила в коридор, и ребята услышали, как ключ повернулся в скважине.
– Ну вот,– усмехнулся Вербин, не глядя на Леру,– арестовали.
– Из-за меня,– уныло сказала Лера и стала натягивать корсет. А на нем длинная-предлинная шнуровка...
"Не успеет надеть,– подумал он.
– Не надевай,– вдруг скомандовал он,– дай мне.
Лера лихорадочно натянула свитер. Зашевелился ключ в дверях. На пороге стояли Нина Семеновна с торжествующим лицом, Вольдемар Артурович – с любопытным, директор Людмила Ивановна – с заранее осуждающим.
– Что тут у вас происходит?– спросила она.
– Ничего,– ответил Вербин,– Нина Семеновна перевязала меня, а Лера Березина развязала... Вот и все.
– Они тут,– промямлила Нина Семеновна,– если бы я не пришла, то...
– То – что?– спросил Женя, глядя прямо в глаза медсестры.– Что вы хотите сказать?
– Она же была перед тобой... голая!– Нина Семеновна метнула в Леру уничтожающий взгляд.
– Вам это привиделось.
– Хорошо,– Людмила Ивановна была спокойна, как слон.– У нас есть телефоны родителей. Сегодня же мы обо всем сообщим.
– О чем?– спросил Вербин, иронически улыбаясь. – О богатом воображении медсестры?
Он взял Леру за руку:
– Нам надо идти. Пропустите. Пожалуйста.
Взрослые нехотя расступились.
На автобусе они уехали в лес, в зимний лес. Вербин мастер разжигать костры. Они стояли и смотрели, как горит лягушачья шкурка.
*****
Георгиев Сергей
Собаки не ошибаются
У Юры Хлопотова была самая большая и интересная коллекция марок в классе. Ещё бы! Юркин отец исколесил полсвета и отовсюду слал письма. Из-за необыкновенной коллекции только и отправился Валерка Снегирёв к своему знаменитому однокласснику в гости.
Юриных папы с мамой дома не было. Сам Хлопотов был занят делом: бросал в цель пластмассовый дротик с присоской на конце. Валеркиному приходу он обрадовался, сразу начал вытаскивать из массивного письменного стола огромные, в толстых кожаных обложках и почему-то пыльные альбомы.
— Вот они, мои марочки… ма-арочки…
Юрка почти пропел это самое «ма-арочки». И в тот же момент, как будто откликаясь, прямо над головами мальчишек раздался вдруг протяжный и жалобный вой…
— Что это? — тихо спросил Валерка, когда вой оборвался на немыслимо высокой и тоскливой ноте.
— Не обращай внимания! — махнул рукой Юрка, сосредоточенно ворочая альбомы. — Собака у соседа! Воет и воет, понимаешь!… Дядя Володя из квартиры напротив сказал, что прибьёт её когда-нибудь.
— Почему же она воет?
— Откуда я знаю? Я и в глаза не видел ни собаку, ни соседа. Они всего неделю, как переехали.
— Может, голодная?
— Может, и голодная. Снегирь, идея!… Мы её покормим! Чтобы перестала выть! Значит, так! Проводим разведку: цель — установление, открыта ли форточка у соседа. Затем мы с тобой набираем кусков хлеба и колбасы, выходим на улицу и забрасываем провиант в открытую форточку!
У Юрки Хлопотова от возбуждения засверкали глаза.
— Юр, форточка-то на девятом этаже, — напомнил ему Валерий. — Не добросить…
— Скучный ты человек, Снегирь! Такой план погубил… Давай смотреть марки, потом придумаем…
— Слушай, может, там что-то случилось? В квартире, где собака…
— Да нет, она каждый день воет. До пяти часов. В пять перестает. Мой папа говорит, не умеешь ухаживать, не заводи собак…
— А сейчас сколько?
— Времени… пятнадцать пятого.
Валерка начал одеваться, торопливо намотал шарф, застегнул пальто. Затем мальчишка быстро выскочил на улицу, перевел дух и стал искать на фасаде дома Юркины окна. Три окошка на девятом этаже, сразу над квартирой Хлопотовых, неуютно темнели. Валерка, прислонившись плечом к холодному бетону фонарного столба, решил ждать, сколько понадобится.
Ждать пришлось недолго. Крайнее из окон тускло засветилось: видимо, включили свет в прихожей…
Дверь открылась сразу, словно Валерку ждали. На пороге стоял… Но Валерка не успел увидеть, кто стоял на пороге. Откуда-то вдруг выскочил маленький коричневый клубок и, радостно визжа, бросился Валерке под ноги.
Валерка почувствовал на своем лице влажные прикосновения теплого собачьего языка: совсем крошечная собака, а прыгала так высоко! Он протянул руки, подхватил собаку, и она уткнулась ему в шею, часто и преданно дыша.
— Чудеса! — раздался густой, сразу заполнивший всё пространство лестничной клетки голос. — Чудеса! Ну и Янка!
Валерка поднял голову. Голос принадлежал щуплому, невысокому человеку с бутербродом в руке.
— Ты ко мне? — спросил человек. — Странное, понимаешь, дело… Янка с чужими… не особенно. А к тебе — вон как! Заходи.
Валерка, не отпуская с рук собаки, вошел в квартиру. Всё вокруг было заставлено как попало шкафами, столами, чемоданами.
— Понимаешь, только перебираемся… Жена ещё не приехала, так что извини.
— Я на минутку, — Валерка знал, что так принято говорить у взрослых. — По делу.
— По делу? Слушаю. — Человек стал серьезным.
— Собака ваша… Яна… Воет целыми днями.
— Так… — человек из серьезного стал грустным. — Мешает, значит. Тебя родители прислали? Из какой квартиры?
— Я сам пришёл… — Валерка разволновался, что его неправильно поняли… — И я не из этого дома, из соседнего!
— Неужели и там слышно?
— Нет, там не слышно! Я просто хотел узнать, почему она воет. Ей плохо, да?
— Ты прав, ей плохо. Янка привыкла днем гулять, а я на работе. Вот приедет моя жена, и всё будет в порядке. Но собаке ведь не объяснишь! Тоскует она.
— Я прихожу из школы в два часа… Я бы мог гулять с ней после школы!
Человек теперь уже скептически посмотрел на Валерку Снегирева, а затем вдруг подошел к пыльной полке, протянул руку, достал маленький английский ключик.
— Держи. Поворачивать вправо.
Пришло время удивляться Валерке.
— Вы что же, любому незнакомому человеку ключ от квартиры доверяете?
— Ох, извини, пожалуйста, — мужчина протянул руку. — Давай знакомиться! Молчанов Валерий Алексеевич, инженер.
— Снегирев Валерий, ученик 6-го «Б», — с достоинством ответил мальчишка.
— Очень приятно! Теперь порядок?
— Порядок, — Валерка спрятал ключ, — значит, завтра?…
Собаке Яне не хотелось спускаться на пол, она бежала за Валеркой до самой двери.
— Собаки не ошибаются, не ошибаются… — бурчал себе под нос инженер Молчанов.
На лестнице Валерка столкнулся с Юрой Хлопотовым.
— Что, ещё не ушел?
— Да я из-за собаки. Которая выла…
— А-а… Снегирь, знаешь, что я придумал? Ведь можно ничего не бросать, понял? Можно вылезти на крышу и на веревке спустить ей всё!
— Она не голодная.
— Не голодная? Я так и знал! Слушай, Снегирь, я давно понял: тут не всё чисто. Мы должны предотвратить! Должно быть, готовится преступление! А если не успеем предотвратить, то раскроем!
— Не надо ничего раскрывать. Она просто гулять хочет.
— Откуда знаешь?
— Зашёл и спросил. И гулять с ней буду. С завтрашнего дня.
— Зашёл и спросил? Спроси-ил… — лицо Юрки Хлопотова приобрело вдруг постное и даже унылое выражение. Он разочарованно махнул рукой:
— Эх, скучный ты человек, Снегирь!
*****
Гиневский Александр
Жизненная сила
Борька хлопнул рукой по толстому дереву и сказал: – Во какое высоченное!
– Я ещё больше видел, - сказал я.
– Больше... Если хочешь знать, это дерево ещё так вырастет, так вырастет, что, может, самолёты за него зацепляться будут. Вот.
– Сказал тоже... Это ещё, может, через сто лет будет! – говорит Вадька. – Ведь дерево как растёт? Сначала семечко. Из семечка – кустик. А из кустика получается дерево. Вот как!
– Какое семечко?! – закричал я. – Дерево из кустика получается! Я сам видел как сажают эти кустики! Они называются саженцы.
– И я видел, – сказал Борька.
Вадька засмеялся: – А саженцы из чего получаются?! Из кефира?!
– Из чего-то да получаются...
– Конечно, – сказал Борька.
– Эх вы... Вот давайте найдём кустик, выкопаем его, и вы все увидите семечко. И увидите, что ты, Вовка, и ты, Борька, просто дураки.
– Это кто?! Мы дураки?! – рассердился я.
– Не спорь, Вовка, пусть он сначала нам покажет, – сказал Борька.
Мы нашли маленький кустик. Лопаты у нас не было, поэтому мы стали копать руками.
– Осторожно, осторожно, – бурчал Вадька. – Копаете, как экскаваторы.
И вот мы выкопали. Борька держал кустик, а мы с Вадькой рассматривали корешки. На корешках была земля, и никакого семечка.
– Где же оно?.. Где же оно?! Ведь должно быть, я знаю, – приговаривал Вадька.
– Ну что?..
– Кто дурак?!
И тут мы услышали: – Сажать не сажали, а выдёргивать – так тут как тут!
Борькин дедушка смотрел на нас. Брови его сердито хмурились.
– Я думаю: чего это они там возятся? А они вон чего!.. Безобразничают!
– Дедушка, – говорит Борька, – мы не безобразничаем. Это всё Вадька виноват. Говорит всякую ерунду. Будто кустик из семечка растёт. А никакого семечка нет вовсе.
– Это вы, значит, семечко искали?
– Ага.
– Понятно. А ну-ка, немедленно посадите куст на место, пока дворник вас не увидел.
Когда мы закопали куст, Борькин дедушка и говорит: – Что же мне теперь с вами делать?
– А вы нас домой отпустите, - сказал Вадька.
– Мы больше не будем, - сказал я.
Отпустить?.. Ну уж нет! Шагом марш за мной!
И вот мы дома у Борьки. Стоим и не знаем, что теперь с нами будет.
– Это что такое? – спросил нас дедушка и показал нам яблоко.
– Яблоко, – отвечаем хором.
– Это плод дерева яблони. Понятно?
– Знаем, - сказал Вадька.
Я толкнул его в бок: молчи, знайка!
Дедушка разрезал яблоко и достал из него семечки. Он дал нам каждому по одному семечку и сказал:
– Внимательно их рассмотрите.
И мы стали смотреть на семечки, будто никогда их не видели. Потому что, оказывается, в них – жизненная сила. Оказывается, в них всякие питательные вещества. Они кормят совсем маленький росток, пока у него не появятся свои корешки, чтобы питаться из земли. А в земле – соки. Дождик поливает землю, солнышко греет, и тогда из земли пробивается этот росток. Чтобы посмотреть на солнышко и вздохнуть. И тут получается чудо. А от семечка ничего остаётся, потому что оно «истратилось». Дедушка так сказал. У семечка была жизненная сила, а оно отдало её ростку. Чтобы из ростка получилось дерево с ветками и с листьями.
Дома мама дала мне старую кружку. Я набрал в неё земли и посадил своё семечко. И Вадька посадил, и Борька.
Я стал поливать семечко и ждать, когда появится росток. Но его всё не было. Я даже взял и спичкой сделал дырочку в земле. Чтобы ростку было легче. Чтобы он скорее вышел. Ведь я его жду, и солнышко его в окне ждёт.
Мама увидела мою дырочку в земле и сказала:
– Да ты не волнуйся, Вовка. Может быть, росток захочет выйти в другом месте. Он сам пробьётся, вот увидишь.
И вот однажды утром я посмотрел в кружку и увидел чудо: мой росток! Он был совсем не зелёный. Он был белый и тоненький. Как бумага. А кончик у него был остренький. Этим кончиком он и проткнулся. Через всю землю. Ведь он вышел из семечка. А в семечке была жизненная сила.
Когда росток станет маленьким кустиком, я посажу его у нас во дворе. Чтобы он рос, рос и стал большим деревом.
*****
Гиневский Александр
Чудо на варежке
Я выключил свет, подвинул стул к самому окну и сел. Снежинки за окном падали и падали. На небе им, наверно, было холодно и скучно. Наверно, потому им и захотелось сюда к нам на землю. Потому что у нас на земле живут люди, деревья, животные и птицы. И маленьким птицам, хоть они только пищать умеют, мы строим кормушки на зиму. Чтобы этим всяким пернатым было веселее перезимовывать. Ведь у нас и фонари горят, чтобы каждый мог найти дом. Так что я бы на месте снежинок тоже падал бы вниз. Спешил бы сюда, на землю.
И вдруг я подумал, что снежинки сейчас торопятся к нам, а мы их не встречаем — ведь все люди уже дома, и во дворе никого нет. Тут я вскочил и бросился за своей курткой.
Мама крикнула:
— Куда?
Я крикнул:
— Встречать!
— Кого?!
А я не успел крикнуть, потому что закрылась дверь. И когда я выскочил во двор, я стал себя ругать за то, что сидел дома и грел коленки о батарею. Я задрал голову и увидел множество снежинок. У меня даже дух захватило.
Все они летели ко мне с вышины. Будто обрадовались, что я наконец вышел. И они падали мне на лицо холодными пятнышками. И даже на зубах я почувствовал холод, как от студёной воды.
А очень высоко в небе я разглядел три звезды. Они ещё не спали. Они там, у себя наверху, переливались разноцветными огнями. Я даже подумал, что это как раз они и рассыпают снежинки. Потому что, когда снежинки подлетали ко мне, они становились похожими на эти звёзды. И вдруг высоко-высоко я увидел одну очень большую снежинку. Она не летела. Она спускалась. Прямо ко мне. Я испугался: ведь если она упадёт на моё лицо — она растает! И я её даже не разгляжу! А она всё ниже и ниже.
Я встал на цыпочки, поднял руки, и она села мне прямо на варежку. Тут я осторожно вытащил руку из варежки, потому что моя рука была очень горячая. Я стал ею махать, чтобы она поскорее остыла. И вот рука совсем замёрзла. Я засунул её в холодную варежку и пошёл к столбу. На нем как раз светилась лампа. Я нагнулся рассмотреть снежинку и увидел… увидел, что у меня на варежке лежит настоящее чудо.
Снежинка была такая большая, такая тоненькая! И чуть-чуть шевелилась. Будто дышала. И ещё мне показалось, что она позванивает огоньками. Я даже засмеялся.
— Мальчик, ты что нашёл? — спросил меня кто-то.
Я поднял голову. Это был высокий дядя в огромной пушистой шапке. Из кармана у него тащился поводок. На поводке была маленькая пучеглазая собачка. Я обрадовался.
— Смотрит, что у меня! — говорю им.
Дядя нагнулся. Он даже шапку прижал рукой к голове. Чтобы она не свалилась.
— А-а, — говорит, — снежинка.
— Смотрите, она будто дышит! Как живая, правда?
— Ну, брат, сказанул! Это же просто кристалл. А кристаллы не дышат.
— Ну и пусть… А хотите, я вам подарю?
— Что? — не понял дядя.
— Снежинку.
— Нет уж! Нам не надо, — засмеялся. — Вон сколько этого добра под ногами. — И они ушли.
Вот если бы вышла наш дворник тётя Паня! Тёте Пане снежинка бы понравилась. Я знаю. Она бы спросила: «Где ты такую взял?!" А я бы, конечно, эту снежинку подарил ей. Она стала бы её рассматривать и радоваться. А я пока погрёб бы большой лопатой… Но тёти Пани не было. Может, она сейчас сидит у себя в квартире и пьёт чай с вареньем. Пускай уж пьёт и отдыхает.
Я ходил возле нашего дома совсем один.
Мне захотелось ещё раз посмотреть на свою снежинку, и я пошёл к столбу с лампочкой. И вдруг по дороге я увидел целую гору снега. Да ведь это же «Москвичок»! Старый, совсем сгорбленный «Москвичок» Аверьяна Ивановича!
Я полез к нему прямо по сугробу.
— Здравствуй «Москвичок»! Как ты тут?
В «Москвичке» что-то чикнуло. Будто он хотел прокашляться и поздороваться со мной.
Я утоптал снег спереди и присел. «Москвичок» посмотрел на меня старыми стеклянными глазами. У него над глазами лежали толстые белые брови из снега. Из-за этого «Москвичок» казался совсем грустным.
— Ты только посмотри, — говорю я ему, — что я тебе принёс! Видишь? Здорово?! Это не просто кристалл, а я и сам не знаю что… Хоть это и снежинка… Ты, «Москвичок», не думай, я её никому не отдам. Я тебе её подарю. Хорошо? Пусть она с тобой побудет. Вот здесь. Ладно? А завтра я к вам приду. Я обязательно приду. Вы только дождитесь.
*****
Голышкин Василий
Чем может быть зонтик?
У Лешки просто руки чешутся, когда он видит какую-нибудь вещь. О, этот задумчивый Лешкин взгляд, устремленный, скажем, на… швейную машинку.
— Ма-ма, — сейчас же подает голос сестренка Вера, — Лешка на швейную машинку смотрит…
И мама, занята не занята, бросается к машинке, прячет ее в короб и запирает на замок. Лешка с досадой морщится. И чего они за машинку держатся? В магазине готового сколько угодно: покупай — не хочу. Так нет же. Им, видите, самим шить надо. А ты носи, мучайся, одна штанина длинней, другая — короче…
Нет, он бы эту машинку на четыре колеса поставил. Пара холостых, пара ведущих. Оседлал и — крути ручку, гони пару ведущих куда хочешь. Да что машинка…
Самовар — бесполезнейшая в доме вещь, Лешка сроду не видел, чтобы из него чай пили, и тот, как глаз, берегут: прабабкино наследство. Жаль, прабабки давно нет. Может, она вся в правнука и на самовар Лешкиными глазами смотрела: паровой реактивный двигатель в нем видела. Поди докажи теперь.
Однажды Лешке повезло. У бабки испортился зонтик, и она, погрустив над ним, подарила зонтик Лешке:
— Ладно уж, доламывай…
Лешка собрал брови над облупленным носом и задумался: чем может быть зонтик — парашютом? шпагой? клюшкой? Было. А Лешка не любил повторять пройденного.
Чем же еще может быть зонтик?
И вдруг его осенило: парусом!
Задумано — сделано. Лешка не тот человек, который откладывает на завтра то, что можно сделать сегодня. Катит в лодке под зонт… то есть под парусом. На лодке мачта, а на мачте — зонтик. Он у него — и руль и парус. Повернет руль вправо — ветер лодку вправо гонит, повернет влево — ну и лодка туда же.
А если руль-парус кверху задрать? Сперва кверху, а потом сразу вниз? Лодка небось, как конь, галопом поскачет.
Ого, как поскакала! Держись только. Да разве при таком галопе удержишься? Лешка и не удержался. Бултых с лодки в воду… Хорошо, что плавать умел. Сам выплыл и зонтик выудил.
Мама, узнав о случившемся, сказала:
— Зонтик может быть только зонтиком.
Лешка не спорил. Пусть так.
А все-таки, чем же еще может быть зонтик?
*****
Голявкин Виктор
В шкафу
Перед уроком я в шкаф залез. Я хотел мяукнуть из шкафа. Подумают, кошка, а это я.
Сидел в шкафу, ждал начала урока и не заметил сам, как уснул. Просыпаюсь — в классе тихо. Смотрю в щёлочку — никого нет. Толкнул дверь, а она закрыта. Значит, я весь урок проспал. Все домой ушли, и меня в шкафу заперли.
Душно в шкафу и темно, как ночью. Мне стало страшно, я стал кричать:
— Э-э-э! Я в шкафу! Помогите! Прислушался — тишина кругом. Я опять:
— О! Товарищи! Я в шкафу сижу! Слышу чьи-то шаги. Идёт кто-то.
— Кто здесь горланит?
Я сразу узнал тётю Нюшу, уборщицу. Я обрадовался, кричу: — Тётя Нюша, я здесь!
— Где ты, родименький?
— В шкафу я! В шкафу!
— Как же ты, милый, туда забрался?
— Я в шкафу, бабуся!
— Так уж слышу, что ты в шкафу. Так чего ты хочешь?
— Меня заперли в шкаф. Ой, бабуся!
Ушла тётя Нюша. Опять тишина. Наверное, за ключом ушла. Опять шаги. Слышу голос Пал Палыча. Пал Палыч — наш завуч... Пал Палыч постучал в шкаф пальцем.
— Там нет никого, — сказал Пал Палыч.
— Как же нет. Есть, — сказала тётя Нюша.
— Ну где же он? — сказал Пал Палыч и постучал ещё раз по шкафу.
Я испугался, что все уйдут, я останусь в шкафу, и изо всех сил крикнул: — Я здесь!
— Кто ты? — спросил Пал Палыч.
— Я... Цыпкин...
— Зачем ты туда забрался, Цыпкин?
— Меня заперли... Я не забрался...
— Гм... Его заперли! А он не забрался! Видали? Какие волшебники в нашей школе! Они не забираются в шкаф, в то время как их запирают в шкафу. Чудес не бывает, слышишь, Цыпкин?
— Слышу...
— Ты давно там сидишь? — спросил Пал Палыч.
— Не знаю...
— Найдите ключ, — сказал Пал Палыч. — Быстро.
Тётя Нюша пошла за ключом, а Пал Палыч остался. Он сел рядом на стул и стал ждать. Я видел сквозь щёлку его лицо. Он был очень сердитый. Он закурил и сказал:
— Ну! Вот до чего доводит шалость. Ты мне честно скажи: почему ты в шкафу?
Мне очень хотелось исчезнуть из шкафа. Откроют шкаф, а меня там нет. Как будто бы я там и не был. Меня спросят: «Ты был в шкафу?» Я скажу: «Не был». Мне скажут: «А кто там был?» Я скажу: «Не знаю».
Но ведь так только в сказках бывает! Наверняка завтра маму вызовут... Ваш сын, скажут, в шкаф залез, все уроки там спал, и всё такое... как будто мне тут удобно спать! Ноги ломит, спина болит. Одно мученье! Что было мне отвечать?
Я молчал.
— Ты живой там? — спросил Пал Палыч.
— Живой...
— Ну сиди, скоро откроют...
— Я сижу...
— Так... — сказал Пал Палыч. — Так ты ответишь мне, почему ты залез в этот шкаф?
Я молчал.
Вдруг я услышал голос директора. Он шёл по коридору:
— Кто? Цыпкин? В шкафу? Почему?
Мне опять захотелось исчезнуть. Директор спросил:
— Цыпкин, ты?
Я тяжело вздохнул. Я просто уже не мог отвечать. Тётя Нюша сказала: — Ключ унёс староста класса.
— Взломайте дверь, — сказал директор.
Я почувствовал, как ломают дверь, — шкаф затрясся, я стукнулся больно лбом. Я боялся, что шкаф упадёт, и заплакал. Руками упёрся в стенки шкафа, и, когда дверь поддалась и открылась, я продолжал точно так же стоять.
— Ну, выходи, — сказал директор. — И объясни нам, что это значит.
Я не двинулся с места. Мне было страшно.
— Почему он стоит? — спросил директор.
Меня вытащили из шкафа. Я всё время молчал. Я не знал, что сказать. Я хотел ведь только мяукнуть. Но как я сказал бы об этом.
*****
Голявкин Виктор
Карусель в голове
К концу учебного года я просил отца купить мне двухколёсный велосипед, пистолет-пулемёт на батарейках, самолёт на батарейках, летающий вертолёт и настольный хоккей.
— Мне так хочется иметь эти вещи! — сказал я отцу. — Они постоянно вертятся у меня в голове наподобие карусели, и от этого голова так кружится, что трудно удержаться на ногах.
— Держись, — сказал отец, — не упади и напиши мне на листке все эти вещи, чтоб мне не забыть.
— Да зачем же писать, они и так у меня крепко в голове сидят.
— Пиши, — сказал отец, — тебе ведь это ничего не стоит.
— В общем-то ничего не стоит, — сказал я, — только лишняя морока. — И я написал большими буквами на весь лист:
ВИЛИСАПЕТ
ПИСТАЛЕТ-ПУЛИМЁТ
САМАЛЁТ
ВИРТАЛЁТ
ХАКЕЙ
Потом подумал и ещё решил написать «мороженое», подошёл к окну, поглядел на вывеску напротив и дописал:
МОРОЖЕНОЕ
Отец прочёл и говорит:
— Куплю я тебе пока мороженое, а остальное подождём.
Я думал, ему сейчас некогда, и спрашиваю:
— До которого часу?
— До лучших времён.
— До каких?
— До следующего окончания учебного года.
— Почему?
— Да потому, что буквы в твоей голове вертятся, как карусель, от этого у тебя кружится голова, и слова оказываются не на своих ногах.
Как будто у слов есть ноги!
А мороженое мне уже сто раз покупали. 
*****
Горин Григорий
Ёжик
Папе было сорок лет, Славику - десять, ежику - и того меньше. Славик притащил ежика в шапке, побежал к дивану, на котором лежал папа с раскрытой газетой, и, задыхаясь от счастья, закричал: - Пап, смотри!
Папа отложил газету и осмотрел ежика. Ежик был курносый и симпатичный. Кроме того, папа поощрял любовь сына к животным. Кроме того, папа сам любил животных.
- Хороший еж! - сказал папа. - Симпатяга! Где достал?
- Мне мальчик во дворе дал, - сказал Славик.
- Подарил, значит? - уточнил папа.
- Нет, мы обменялись, - сказал Славик. - Он мне дал ежика, а я ему билетик.
- Какой еще билетик?
- Лотерейный, - сказал Славик и выпустил ежика на пол. - Папа, ему надо молока дать…
- Погоди с молоком! - строго сказал папа. - Откуда у тебя лотерейный билет?
- Я его купил, - сказал Славик.
- У кого?
- У дяденьки на улице... Он много таких билетов продавал. По тридцать копеек... Ой, папа, ежик под диван полез...
- Погоди ты со своим ежиком! - нервно сказал папа и посадил Славика рядом с собой. - Как же ты отдал мальчику свой лотерейный билет?.. А вдруг этот билет что-нибудь выиграл?
- Он выиграл, - сказал Славик, не переставая наблюдать за ежиком.
- То есть как это - выиграл? - тихо спросил папа, и его нос покрылся капельками пота. - Что выиграл?
- Холодильник! - сказал Славик и улыбнулся.
- Что такое?! - Папа как-то странно задрожал. - Холодильник?!.. Что ты мелешь?.. Откуда ты это знаешь?!
- Как - откуда? - обиделся Славик. - Я его проверил по газете... Там первые три циферки совпали... и остальные... И серия та же!.. Я уже умею проверять, папа! Я же взрослый!
- Взрослый?! - Папа так зашипел, что ежик, который вылез из-под дивана, от страха свернулся в клубок. - Взрослый?!.. Меняешь холодильник на ежика?
- Но я подумал, - испуганно сказал Славик, - я подумал, что холодильник у нас уже есть, а ежика - нет...
- Замолчи! - закричал папа и вскочил с дивана. - Кто?! Кто этот мальчик?! Где он?!
- Он в соседнем доме живет, - сказал Славик и заплакал. - Его Сеня зовут...
- Идем! - снова закричал папа и схватил ежика голыми руками. - Идем быстро!!
- Не пойду, - всхлипывая, сказал Славик. - Не хочу холодильник, хочу ежика!
- Да пойдем же, оболтус, - захрипел папа. - Только бы вернуть билет, я тебе сотню ежиков куплю...
- Нет... - ревел Славик. - Не купишь... Сенька и так не хотел меняться, я его еле уговорил...
- Тоже, видно, мыслитель! - ехидно сказал папа. - Ну, быстро!..
Сене было лет восемь. Он стоял посреди двора и со страхом глядел на грозного папу, который в одной руке нес Славика, а в другой - ежа.
- Где? - спросил папа, надвигаясь на Сеню. - Где билет? Уголовник, возьми свою колючку и отдай билет!
- У меня нет билета! - сказал Сеня и задрожал.
- А где он?! - закричал папа. - Что ты с ним сделал, ростовщик? Продал?
- Я из него голубя сделал, - прошептал Сеня и захныкал.
- Не плачь! - сказал папа, стараясь быть спокойным. - Не плачь, мальчик... Значит, ты сделал из него голубя. А где этот голубок?.. Где он?..
- Он на карнизе засел... - сказал Сеня.
- На каком карнизе?
- Вон на том! - и Сеня показал на карниз второго этажа.
Папа снял пальто и полез по водосточной трубе. Дети снизу с восторгом наблюдали за ним. Два раза папа срывался, но потом все-таки дополз до карниза и снял маленького желтенького бумажного голубя, который уже слегка размок от воды. Спустившись на землю и тяжело дыша, папа развернул билетик и увидел, что он выпущен два года тому назад.
- Ты его когда купил? - спросил папа у Славика.
- Еще во втором классе, - сказал Славик.
- А когда проверял?
- Вчера.
- Это не тот тираж... - устало сказал папа.
- Ну и что же? - сказал Славик. - Зато все циферки сходятся...
Папа молча отошел в сторонку и сел на лавочку. Сердце бешено стучало у него в груди, перед глазами плыли оранжевые круги... Он тяжело опустил голову.
- Папа, - сказал Славик, подходя к отцу. - Ты не расстраивайся! Сенька все равно отдает нам ежика...
- Спасибо! - сказал папа. - Спасибо, Сеня...
Он встал и пошел к дому. Ему вдруг стало очень грустно. Он понял, что никогда уж не вернуть того счастливого времени, когда с легким сердцем меняют холодильник на ежа.
*****
Гришковец Евгений
Шрам (отрывок)
Костя шёл через парковку, глядя себе под ноги, когда увидел на мокром асфальте… На мокром асфальте, можно сказать в луже, лежал большой, чёрный кожаный бумажник. Портмоне… По нему явно проехала машина, но было видно, что он толстый и края нескольких мокрых купюр торчали из него.
Костя оглянулся по сторонам. Рядом не было никого.
Костя наклонился, взял бумажник и сунул в карман.
Он быстро подошёл к крыльцу и вошёл в фойе гостиницы. Сердце страшно стучало. Костя постоял несколько секунд и направился к туалету. В кабинке он закрылся, опустил крышку унитаза, сел на неё, только тогда осторожно достал бумажник из кармана и открыл его.
Это был большой длинный бумажник. В него были вложены, как в книгу, деньги и два паспорта. Денег было много. Новые купюры в разорванной банковской упаковке немного намокли. Паспорта: обычный и заграничный. Они тоже намокли. Костя раскрыл обычный паспорт.
Он увидел худое вытянутое лицо, плечи в пиджаке, рубашка, галстук. «Скачков Владимир Николаевич» прочёл он. В загранпаспорте фотография была цветная.
Костя открыл бумажник и осмотрел его. В большом отделении он обнаружил немного рублей, пять стодолларовых банкнот и помятый, сложенный вдвое авиабилет из Москвы и обратно.
В кармашках были кредитные карточки, какие-то визитки. В другом отделении находилась фотография женщины и двух девочек лет шести и трёх. Ещё в бумажнике был какой-то хлам: чеки, бумажки, фантик от жвачки.
Костя долго смотрел почему-то именно на этот фантик, снова взглянул на фотографию женщины с детьми.
Он вышел из туалетной комнаты и пошёл через холл к администратору.
— Доброе утро, — сказал он женщине в очках, которая сидела за стойкой. — Подскажите, пожалуйста, Скачков Владимир Николаевич из Москвы в каком номере остановился?
— Секундочку, — сказала женщина и застучала по клавишам компьютера, — В 316-ом.
— Я могу к нему пройти? 
— Лифт прямо. Третий этаж.
На дверной ручке номера 316 висела табличка «Не беспокоить». Из-за двери доносился звук работающего телевизора и ещё какой-то шум.
Костя постоял у двери, прислушиваясь, сердце его заколотилось с новой силой. Он постоял с полминуты и, наконец, постучал. Его стук не дал никакого результата. Тогда Костя стал стучать ещё сильнее и стучал долго. За дверью он услышал какую-то возню и явно женский голос, который что-то говорил.
Наконец, он услышал мужской голос.
— Кто там?! — громко спрашивали из-за двери.
— Простите… Откройте, пожалуйста! — сказал Костя.
— Как же вы надоели, а! Что это за гостиница такая, — услышал Костя приближающийся голос.
Наконец, дверь открылась. Открылась совсем немного.
— Ну! Чё тебе надо?
— Скачков Владимир Николаевич? — спросил Костя.
— Так точно, Владимир Николаевич. А ты кто такой?
— А вы не позволите войти? — продолжал Костя.
— Ещё не хватало! Надо-то чего? 
— Просто… В общем, вот, — сказал Костя, вынул бумажник и показал его собеседнику — Это ваш?
Дверь распахнулась.
— Погоди, — сказал мужчина в халате, — это же мой бумажник!
— Так можно войти? — спросил Костя.
— Заходи, — был ответ.
Костя зашёл. Дверь за ним закрылась.
— Если это ваш, тогда возьмите его, — сказал Костя.
— А где ты его взял? — спросил мужчина.
— Нашёл у входа в гостиницу. Лежал на асфальте. Там ваши документы… Паспорт ваш… Так я узнал…
— Да-а-а?! Ну надо же! Наверное, когда выходил из такси, тогда и выронил, — на этих словах мужчина взял бумажник у Кости и открыл его. 
— Ну надо же!— господин Скачков осматривал содержимое бумажника. — Видишь, как оно бывает, — он внимательно посмотрел на пачку рублёвых банкнот с остатками банковской упаковки. — Значит, вот так валялся, а ты нашёл?
— Именно так, — ответил Костя.
— Ну ты, как я вижу, взял себе, сколько надо? — держа неполную пачку денег в руке, спросил Владимир Николаевич. — Но всё равно спасибо тебе, земляк. Спасибо за документы! Выручил! А теперь давай.
Он открыл перед Костей дверь и почти вытолкнул его в коридор. Костя вышел, дверь захлопнулась. Он замер и несколько секунд не шелохнулся.
— Представляешь, а я-то бумажник вчера потерял, — услышал из-за двери Костя громкий хриплый голос. — Выронил! А в бумажнике всё! Вот чудак этот нашёл. Смотри, денег уже взял, да ещё пришёл за благодарностью. Нормально, нет?!..
Дальше Костя слушать не стал. Он быстро зашагал к лифту. Вскоре он уже шёл по набережной и отчаянно ругался про себя.
*****
Дарин Дмитрий
Завещание
У деда Силантия были красивые имя и борода. Ну, имя — понятно. А борода была под стать. Как белая волна, она стекала с лица и впадала прямо в пояс. Правда, больше ничего красивого у деда Силантия не было.
Пятистенок, крепкий ещё, не кренился, но было уже что-то в нем уходящее. Внутри было чисто и пусто. Печь, стол у окна, полуистёртая клеёнка на столе... Что ещё... пара табуреток. Тахта в дальнем углу. Каждую ночь, когда дед Силантий ложился почивать, тахта вместе со скрипом выдавала пыль.
Неуютно было в избе, но дед Силантий этого уже давно не замечал. Кормился рыбой с речки, картошкой с огорода, тушёнкой, что раньше привозил сын, а потом, когда сын умер, то редкими консервами из сельпо.
Внук Андрей не привозил ничего. Андрей работал в Москве, в какой-то важной организации. Андрей приезжал с девушкой, сказал — невеста. Женился он или нет, Силантий не знал — на свадьбу его не звали, и письмом тоже известий не было. Может, женился, ну а мож, и нет — у молодых да современных всё как-то непрочно.
Вот у них — Силантия и Меланьи — было прочней железа. Ещё бы — железо их и связало.
Дед Силантий был тогда не дедом, а лейтенантом. И лежал раненый в госпитальной палатке. А Меланья перевязку делала — бойко так, умело, — и старалась боли лишней не причинять. Ему тогда осколком полплеча разворотило. Хирург вынул всё, что смог. Меланья перевязывала, как вдруг “мессеры” налетели. Палатку снесло к чертям, кровати поопрокидывало.
И вот сидит Меланья на его кровати в чистом поле под бомбами, молится, а он, полуперевязанный, здоровой рукой Меланьину ладошку сжал, глаза закрыл и тоже “Отче наш” вспоминает.
А когда “мессера” ушли, он уже ладошку Меланьину не выпустил. Загадал: живы останутся — женится на ней.
Силантий-да-Меланья — у соседей в присловье вошло, как Иван-да-Марья, настолько дружно жили, душа в душу, как ладонь в ладонь.
Силантий раньше плотничал, да как плотничал — глазам на радость, заказчику — в удовольствие. Работал когда с инструментом — руки пели. Часто людям и за “спасибо” не отказывал, когда заказов не густо было. Меланья, правда, дармовой работы не одобряла, мужу выговаривала.
— Ты не понимать, что ли? Не ценят люди. А то ещё — и обижаются.
— За что же людям на мою работу обижаться? — недоумевал Силантий.
— Отплатить им нечем, в долгу себя чувствуют. Обязаны будто. Неспокойно им как-то. В должниках слыть-то.
Силантий оглаживал свою бороду, но понять женины резоны никак не мог.
Но долго они всё равно не спорили, кто-то да переводил на другое. Чаще — Меланья, и чаще всего — на свою работу. Точнее сказать — на свою зарплату. Платили ей как почтальонше меньше трёх тысяч. Так и померла — прямо там, на почте. Кто-то из очереди наорал, посылки своей не дождавшись. Охнула только, прижала охапку писем к сердцу, да так и осела — с чужими письмами в руках. Ни одного не выронила.
Врачи сказали — острая сердечная недостаточность. Силантий на кладбище тогда подумал: у человека, который своей злобой другого умеет убить, — вот у кого сердечная недостаточность. А земля таких носит.
Последние десять лет ходил Силантий на женину могилку каждый Божий день. Следил, ухаживал. За домом своим уже не так следил, как раньше, душу не вкладывал. Душа с Меланьей ушла. А вскоре почуял, что пора и ему за Меланьей. Потому решил дед Силантий написать завещание.
Встал в тот день обычно — с зарёй. Долго искал подходящую бумагу, не нашёл, вырвал лист из старой Меланьиной тетрадки. Послюнявил карандаш, потом всё-таки пошарил в ящике стола, достал авторучку. Завещание — документ серьёзный, стираться не должен. Вывел, сопя над листом: “Моя последняя воля”, — вырвал лист, написал по-другому “Завещание гражданина Клименко Силантия Архиповича” и задумался.
Долго так сидел дед Силантий с ручкой в старых коряжистых пальцах, смотря в пустой лист. Не над тем думал, что отписать по духовной, а над тем — кому. Вернее, кому — было ясно: внук был один. Не просто один внук, а из всей родни — один, родни боле у деда Силантия не числилось. Чтобы наследство отписать, значит.
Кроме избы, ещё что-то нужно было внуку передать. Совет — не совет, кто стариковские советы сейчас слушать будет! Но чувствовал — одной избы мало.
Дед Силантий зажёг лампу. Потом выключил. Может, в темноте бы лучше ему думалось. Но в темноте вспоминать хорошо, а не думать. Потому снова включил Силантий лампу, придвинул к тетрадке поближе.
По лампе и почуяла соседка неладное. Никогда дед Силантий днём свет жечь не стал бы.
Бригада из района к вечеру добралась. Оформили всё, как полагается, выписали справку. Антонина заверила, что тут похоронит.
Участковый извлёк из-под потускневшей белёсой бороды листок бумаги, поскрёб затылок. Но повертев в руках, никуда подшивать не стал, только головой покачал.
Действительно, кто ж такое завещает?
“Добрых людей вокруг тебя, внучек, и сердца, чтобы добро хранить, а ещё...”
Тоже мне — “последняя воля”!
Участковый усмехнулся на “добрых людей”, оглянулся, куда бы деть, и, не найдя лучшего места, бросил листок в печку.
*****
Дорофеев Александр
Когда я был лягушкой
– Когда я был лягушкой, больше всего на свете любил теплые майские вечера, – сказал как-то Вадик Свечкин. – Давно это было. Еще до того, как родился человеком.
Трудно, конечно, поверить. Разве можно помнить себя до рождения? Например, я лишь очень смутно припоминаю, как ползал на четвереньках под огромным обеденным столом.
– Правда-правда! – убеждал Вадик. – И маму-лягушку как сейчас вижу – красавица! В нашем пруду ее уважали. А братьев да сестер сколько, и не упомню, – он быстренько позагибал все пальцы. – Без счета!
Странный человек Вадик Свечкин. Когда мы гуляем по улице, всматривается в прохожих. Вдруг кивает на толстяка в желтой кепке: – Гляди-ка – этот канарейкой был!
– Опомнись, – придерживаю Вадика.
– А давай спросим – намеками…
Но как только мы заговариваем об уходе за комнатными птичками, дядька бледнеет и убегает, взмахивая руками.
– Видишь, – кивает Вадик грустно вслед. – Точно – канарейкой был. Всю прошлую жизнь просидел в клетке, потому и вспоминать не хочет.
– Выходит, все раньше, чем родиться людьми, были разными животными?
– Не обязательно, – задумывается Вадик. – Ты, скорее всего, был деревом.
И так это убедительно звучит, что чувствую, как распускаются на мне листья и созревают кое-какие фрукты.
– Яблоней, что ли? Или грушей?
Вадик эдак особенно, будто собираясь чихнуть, принюхивается: – Бананом, – говорит небрежно.
– Ну, конечно! – обижаюсь я. – Обознался! Это из ларька бананом пахнет! И вообще – банан трава, а не дерево.
– Да какая разница! – настаивает он. – Ты прислушайся – вот твоя родня в кожуре.
Вадик может задурить голову, но все же не настолько, чтобы я прислушивался к бананам.
Некоторое время мы идем молча, вроде бы порознь, и я думаю, что голос у Свечкина не из приятных – и впрямь болотный, квакающий.
На берегу пруда Вадик останавливается, тронув меня за плечо. В лице его – укор всему миру, а глаза выпучены, точно, как у лягушки.
– Моя бабушка, когда умерла, стала рекой. Смотрю на реку, бабушку вспоминаю, тихую, ласковую. А ее загрязняют…
Ну, правда, кому понравится, когда в его бабушку консервные банки летят и драные ботинки, не говоря о мазуте?
– Пройдет много лет, – тяжело вздыхает Вадик, – и превращусь я в лесной, к примеру, ландыш. А меня – хвать! – сорвут. И в бутылку.
Он чуть не плачет. Легко вообразить, как чья-то грубая рука вытаскивает Вадика из почвы. Ох, до чего же мерзко, когда тебя срывают. Страшно и беспомощно.
Уже стемнело, и наступает теплый майский вечер. В ларьке укладывают по коробкам моих дальних родственников. Я обнимаю Вадика за плечи. Так дружественно, как знакомую лягушку или хрупкий ландыш. А он говорит доверительно и зловеще:
– Станешь воробьем, и какой-нибудь дурак в тебя камень швырнет. Неизвестно, кто кем будет в следующей жизни. Может, ты – березой. А тебе ветки обломают на веники. И сказать ничего не сможешь.
Представив облом веток, немоту и боль березового сердца, я тоже едва не плачу. Мы одиноки и беззащитны посреди теплого майского вечера. И Вадик оставляет меня. Покупает в ларьке моего родича, ловко освежевывает и кусает.
– Такая жизнь! – поглядывает из-за банана. – Нельзя быть слишком чувствительным.
И затягивает песню, которая нежно звучит вечером у мелководного тихого пруда.
Когда я был лягушкой,
Я прыгал да скакал,
И мамочку родную
Квакушкой называл.
Я помню, как лягушкой
В пруду уютном жил,
Братишек да сестричек
Так нежно я любил.
Теперь во сне лишь вижу
Родные берега…
И хочется попрыгать,
Да уж не та нога!
А я слушаю с холодной тоской на душе. О прошлых и будущих жизнях тоска. О темных, неизведанных, как и нынешняя. Понятно, почему мой приятель Вадик Свечкин так хорошо помнит прежнюю – никто его не обижал, и жилось ему привольно и весело, когда он был лягушкой.
*****
Драбкина Алла
Записки бывшей двоечницы (глава « Почему я перестала быть двоечницей»)
Вы думаете, легко быть двоечницей? Трудно. Потому-то я уже не двоечница, а только бывшая двоечница. Попробовали бы вы плохо учиться при такой старосте класса, как наша Журавлина! Да лучше сразу отличником стать, только бы не выслушивать ее нотаций.
Двоечником быть нельзя, это огромное унижение. Когда я была двоечницей, так меня даже по имени никто не называл, только и слышишь: Самухина да Самухина. Зато теперь все зовут меня просто Ритой.
Но мой путь к исправлению был очень труден и заслуживает отдельной драмы.
Это было как раз перед прошлым Новым годом… Подошла ко мне Журавлина и говорит:
— Самухина, напиши стихотворение про двоечников, только себя тоже не забудь.
— Это нескромно — писать про себя, — говорю я ей.
— В порядке самокритики это даже более чем скромно, — ответила Журавлина.
И я написала стихотворение к картинке, которую нарисовал Сашка Терещенко. Вот что я написала:
Что за веселый хоровод!
И кто ж тут веселится?
Тяжеловес Бурляев тут.
Веселые девицы.
Самухина и Гольдберг тут…
О чем же все они поют?
О том, как весело живут
И двойки получают.
А кто же вырастет из них?
Никто того не знает.
Сами понимаете, что, после того как вывесили стенгазету, ко мне подошел Бурляев и сказал, что я, как видно, забыла вкус его кулаков. Напрасно я старалась объяснить ему, что я и про себя написала тоже. Это не возымело на Бурляева своего действия. Уже тогда я поняла, насколько труден путь двоечницы, и решила тогда уже свернуть с этого пути.
Конечно, мое решение было подкреплено действиями Журавлины, потому что теперь она, почувствовав мою слабинку, начала без конца добывать мне общественные задания, посредством которых я ссорилась со всеми двоечниками, да и сама с собой тоже.
Одна Рита Самухина, вместо того чтоб готовить домашнее задание, каталась на коньках, а другая Рита Самухина в это же время сочиняла сама на себя стихи:
Огоньки кругом, огоньки…
В голове ж ее — темнота…
Я каталась на коньках и представляла, как Терещенко нарисует меня в газете: с красным носом, с косицами в разные стороны, и еду я будто бы не на коньках, а на двойках.
— Великолепные стихи, — хвалила меня Журавлина.
Я была польщена ее похвалой, но и насмешку чувствовала тоже. Из-за этого я стала худеть и таять, пока не махнула рукой на свое занятие двоечницы и не попросила у Журавлины помочь мне по математике и по русскому.
Только этого она и ждала. Она стала являться ко мне домой, как на дежурство. Она гудела своим басом на всю нашу квартиру, и когда она уходила домой, мне все слышался ее бас, он снился мне по ночам, я вскакивала в холодном поту и на вопросы мамы отвечала, что мне слышатся голоса.
Мама свела меня к врачу, и я все ему рассказала, и он пришел к выводу, что единственный для меня путь выжить — начать учиться и слушаться Журавлину.
*****
Драгунский Виктор
Заколдованная буква
Недавно мы гуляли во дворе: Аленка, Мишка и я. Вдруг во двор въехал грузовик. А на нем лежит елка. Мы побежали за машиной. Вот она подъехала к домоуправлению, остановилась, и шофер с нашим дворником стали елку выгружать. Они кричали друг на друга:
– Легче! Давай заноси! Правея! Левея! Становь ее на попа! Легче, а то весь шпиц обломаешь.
И когда выгрузили, шофер сказал:
– Теперь надо эту елку заактировать, – и ушел.
А мы остались возле елки. Она лежала большая, мохнатая и так вкусно пахла морозом, что мы стояли как дураки и улыбались. Потом Аленка взялась за одну веточку и сказала:
– Смотрите, а на елке сыски висят.
«Сыски»! Это она неправильно сказала! Мы с Мишкой так и покатились. Мы смеялись с ним оба одинаково, но потом Мишка стал смеяться громче, чтоб меня пересмеять.
Ну, я немножко поднажал, чтобы он не думал, что я сдаюсь. Мишка держался руками за живот, как будто ему очень больно, и кричал:
– Ой, умру от смеха! Сыски!
А я, конечно, поддавал жару:
– Пять лет девчонке, а говорит «сыски»… Хаха-ха!
Потом Мишка упал в обморок и застонал:
– Ах, мне плохо! Сыски…
И стал икать:
– Ик!.. Сыски. Ик! Ик! Умру от смеха! Ик!
Тогда я схватил горсть снега и стал прикладывать его себе ко лбу, как будто у меня началось уже воспаление мозга и я сошел с ума. Я орал:
– Девчонке пять лет, скоро замуж выдавать! А она – сыски.
У Аленки нижняя губа скривилась так, что полезла за ухо.
– Я правильно сказала! Это у меня зуб вывалился и свистит. Я хочу сказать «сыски», а у меня высвистывается «сыски»…
Мишка сказал:
– Эка невидаль! У нее зуб вывалился! У меня целых три вывалилось да два шатаются, а я все равно говорю правильно! Вот слушай: хыхки! Что? Правда, здорово – хыхх-кии! Вот как у меня легко выходит: хыхки! Я даже петь могу:
Ох, хыхечка зеленая,
Боюся уколюся я.
Но Аленка как закричит. Одна громче нас двоих:
– Неправильно! Ура! Ты говоришь хыхки, а надо сыски!
А Мишка:
– Именно, что не надо сыски, а надо хыхки.
И оба давай реветь. Только и слышно: «Сыски!» – «Хыхки!» – «Сыски!».
Глядя на них, я так хохотал, что даже проголодался. Я шел домой и все время думал: чего они так спорили, раз оба не правы? Ведь это очень простое слово. Я остановился и внятно сказал:
– Никакие не сыски. Никакие не хыхки, а коротко и ясно: фыфки!
Вот и всё!
*****
Драгунский Виктор
Красный шарик в синем небе (отрывок)
Вдруг наша дверь распахнулась, и Аленка закричала из коридора:
— В большом магазине весенний базар!
Она ужасно громко кричала, и глаза у нее были круглые, как кнопки, и отчаянные. Я сначала подумал, что кого-нибудь зарезали. А она снова набрала воздух и давай:
— Бежим, Дениска! Скорее! Там квас шипучий! Музыка играет, и разные куклы! Бежим!
Кричит, как будто случился пожар. Мы взялись с Аленкой за руки и побежали в большой магазин.
Всюду было очень много народу, все разодетые и веселые, и музыка играла.
Мы долго бегали в толпе между взрослых и очень веселились, и наконец очутились возле кваса. У меня были деньги на завтрак, и мы поэтому с Аленкой выпили по две большие кружки, и у Аленки живот сразу стал как футбольный мяч, а у меня все время шибало в нос и кололо в носу иголочками. Когда мы снова побежали, то я услышал, как квас во мне булькает. И мы захотели домой и выбежали на улицу. Там было еще веселей, и у самого входа стояла женщина и продавала воздушные шарики.
Аленка, как только увидела эту женщину, остановилась как вкопанная. Она сказала:
— Ой! Я хочу шарик!
— Тетенька, дайте ей шарик!
Продавщица улыбнулась: — Вам какой? Красный, синий, голубой?
Аленка взяла красный. И мы пошли. И вдруг Аленка говорит: — Хочешь поносить?
И протянула мне ниточку. Я взял. И сразу как взял, так услышал, что шарик тоненько-тоненько потянул за ниточку! Ему, наверно, хотелось улететь. Тогда я немножко отпустил ниточку и опять услышал, как он настойчиво так потягивается из рук, как будто очень просится улететь. И мне вдруг стало его как-то жалко, что вот он может летать, а я его держу на привязи, и я взял и выпустил его. И шарик сначала даже не отлетел от меня, как будто не поверил, а потом почувствовал, что это вправду, и сразу рванулся и взлетел выше фонаря.
Аленка за голову схватилась: — Ой, зачем, держи!..
И стала подпрыгивать, как будто могла допрыгнуть до шарика, но увидела, что не может, и заплакала: — Зачем ты его упустил?..
Но я ей ничего не ответил. Я смотрел вверх на шарик. Он летел кверху плавно и спокойно, как будто этого и хотел всю жизнь.
И я стоял, задрав голову, и смотрел, и Аленка тоже, и многие взрослые остановились и тоже позадирали головы — посмотреть, как летит шарик, а он все летел и уменьшался.
Вот он пролетел последний этаж большущего дома, и кто-то высунулся из окна и махал ему вслед, а он еще выше и немножко вбок, выше антенн и голубей, и стал совсем маленький... У меня что-то в ушах звенело, когда он летел, а он уже почти исчез. Он залетел за облачко, оно было пушистое и маленькое, как крольчонок, потом снова вынырнул, пропал и совсем скрылся из виду и теперь уже, наверно, был около Луны, а мы все смотрели вверх, и в глазах у меня: замелькали какие-то хвостатые точки и узоры. И шарика уже не было нигде. И тут Аленка вздохнула еле слышно, и все пошли по своим делам.
И мы тоже пошли, и молчали, и всю дорогу я думал, как это красиво, когда весна на дворе, и все нарядные и веселые, и машины туда-сюда, и милиционер в белых перчатках, а в чистое, синее-синее небо улетает от нас красный шарик. И еще я думал, как жалко, что я не могу это все рассказать Аленке. Я не сумею словами, и если бы сумел, все равно Аленке бы это было непонятно, она ведь маленькая. Вот она идет рядом со мной, и вся такая притихшая, и слезы еще не совсем просохли у нее на щеках. Ей небось жаль свой шарик.
И мы шли так с Аленкой до самого дома и молчали, а возле наших ворот, когда стали прощаться, Аленка сказала:
— Если бы у меня были деньги, я бы купила еще один шарик... чтобы ты его выпустил.
*****
Драгунский Виктор
Шиворот- навыворот
Один раз я сидел, сидел и ни с того ни с сего вдруг такое надумал, что даже сам удивился. Я надумал, что вот как хорошо было бы, если бы все вокруг на свете было устроено наоборот. Ну вот, например, чтобы дети были во всех делах главные и взрослые должны были бы их во всем, во всем слушаться. В общем, чтобы взрослые были как дети, а дети как взрослые. Вот это было бы замечательно, очень было бы интересно.
Во-первых, я представляю себе, как бы маме «понравилась» такая история, что я хожу и командую ею как хочу, да и папе небось тоже бы «понравилось», а о бабушке и говорить нечего. Что и говорить, я все бы им припомнил! Например, вот мама сидела бы за обедом, а я бы ей сказал:
«Ты почему это завела моду без хлеба есть? Вот еще новости! Ты погляди на себя в зеркало, на кого ты похожа? Вылитый Кощей! Ешь сейчас же, тебе говорят! — И она бы стала есть, опустив голову, а я бы только подавал команду: — Быстрее! Не держи за щекой! Опять задумалась? Все решаешь мировые проблемы? Жуй как следует! И не раскачивайся на стуле!»
И тут вошел бы папа после работы, и не успел бы он даже раздеться, а я бы уже закричал:
«Ага, явился! Вечно тебя надо ждать! Мой руки сейчас же! Как следует, как следует мой, нечего грязь размазывать. После тебя на полотенце страшно смотреть. Щеткой три и не жалей мыла. Ну-ка, покажи ногти! Это ужас, а не ногти. Это просто когти! Где ножницы? Не дергайся! Ни с каким мясом я не режу, а стригу очень осторожно. Не хлюпай носом, ты не девчонка... Вот так. Теперь садись к столу».
Он бы сел и потихоньку сказал маме: «Ну как поживаешь?»
А она бы сказала тоже тихонько: «Ничего, спасибо!»
А я бы немедленно: «Разговорчики за столом! Когда я ем, то глух и нем! Запомните это на всю жизнь. Золотое правило! Папа! Положи сейчас же газету, наказание ты мое!»
И они сидели бы у меня как шелковые, а уж когда бы пришла бабушка, я бы прищурился, всплеснул руками и заголосил: «Папа! Мама! Полюбуйтесь-ка на нашу бабуленьку! Каков вид! Пальто распахнуто, шапка на затылке! Щеки красные, вся шея мокрая! Хороша, нечего сказать. Признавайся, опять в хоккей гоняла! А это что за грязная палка? Ты зачем ее в дом приволокла? Что? Это клюшка! Убери ее сейчас же с моих глаз — на черный ход!»
Тут я бы прошелся по комнате и сказал бы им всем троим: «После обеда все садитесь за уроки, а я в кино пойду!»
Конечно, они бы сейчас же заныли и захныкали: «И мы с тобой! И мы тоже хотим в кино!»
А я бы им: «Нечего, нечего! Вчера ходили на день рождения, в воскресенье я вас в цирк водил! Ишь! Понравилось развлекаться каждый день. Дома сидите! Нате вам вот тридцать копеек на мороженое, и все!»
Тогда бы бабушка взмолилась: «Возьми хоть меня-то! Ведь каждый ребенок может провести с собой одного взрослого бесплатно!»
Но я бы увильнул, я сказал бы: «А на эту картину людям после семидесяти лет вход воспрещен. Сиди дома, гулена!»
И я бы прошелся мимо них, нарочно громко постукивая каблуками, как будто я не замечаю, что у них у всех глаза мокрые, и я бы стал одеваться, и долго вертелся бы перед зеркалом, и напевал бы, и они от этого еще хуже бы мучились, а я бы приоткрыл дверь на лестницу и сказал бы...
Но я не успел придумать, что бы я сказал, потому что в это время вошла мама, самая настоящая, живая, и сказала:
— Ты еще сидишь. Ешь сейчас же, посмотри, на кого ты похож? Вылитый Кощей!
*****
Дружинина Марина
Звоните, вам споют!
В воскресенье мы пили чай с вареньем и слушали радио. Как всегда в это время, радиослушатели в прямом эфире поздравляли своих друзей, родственников, начальников с днём рождения, днём свадьбы или ещё с чем-нибудь знаменательным; рассказывали и просили исполнить для этих прекрасных людей хорошие песни.
— Ещё один звонок! — в очередной раз ликующе провозгласил диктор. — Алло! Мы слушаем вас! Кого будем поздравлять?
И тут... Я ушам своим не поверил! Раздался голос моего одноклассника Владьки:
— Это говорит Владислав Николаевич Гусев! Поздравляю Владимира Петровича Ручкина, ученика шестого класса «Б»! Он получил пятёрку по математике! Первую в этой четверти! И вообще первую! Передайте для него лучшую песню!
— Замечательное поздравление! — восхитился диктор. — Мы присоединяемся к этим тёплым словам и желаем уважаемому Владимиру Петровичу, чтобы упомянутая пятёрка была не последней в его жизни! А сейчас — «Дважды два — четыре»!
Заиграла музыка, а я чуть чаем не поперхнулся. Шутка ли — в честь меня песню поют! Ведь Ручкин — это я! Да ещё и Владимир! Да ещё и Петрович! И вообще, в шестом «Б» учусь! Всё совпадает! Всё, кроме пятёрки. Никаких пятёрок я не получал. Никогда. А в дневнике у меня красовалось нечто прямо противоположное.
— Вовка! Неужели ты пятёрку получил?! — Мама выскочила из-за стола и бросилась меня обнимать-целовать. — Наконец-то! Что же ты молчал? Скромный какой! А Владик-то — настоящий друг! Как за тебя радуется! Даже по радио поздравил! Пятёрочку надо отпраздновать! Я испеку что-нибудь вкусное! — Мама тут же замесила тесто и начала лепить пирожки, весело напевая: «Дважды два — четыре, дважды два — четыре».
Я хотел крикнуть, что Владик — не друг, а гад! Всё врёт! Никакой пятёрки не было! Но язык не поворачивался. Уж очень мама обрадовалась. Никогда не думал, что мамина радость так действует на мой язык!
— Молодец, сынок! — замахал газетой папа. — Покажи пятёрочку!
— У нас дневники собрали, — соврал я.
— Ну ладно! Когда раздадут, тогда и полюбуемся! И пойдём в цирк! А сейчас я сбегаю за мороженым для всех нас! — Папа умчался как вихрь, а я кинулся в комнату, к телефону.
Трубку снял Владик.
— Привет! — хихикает. — Радио слушал?
— Ты что, совсем очумел? — зашипел я. — Родители тут голову потеряли из-за твоих дурацких шуток! А мне расхлёбывать! Где я им пятёрку возьму?
— Как это где? — серьёзно ответил Владик. — Завтра в школе. Приходи ко мне прямо сейчас уроки делать.
Скрипя зубами, я отправился к Владику. А что мне ещё оставалось?..
В общем, целых два часа мы решали примеры, задачи...
На следующий день на уроке математики Алевтина Васильевна спросила:
— Кто хочет разобрать домашнее задание у доски?
Владик ткнул меня в бок. Я ойкнул и поднял руку. Первый раз в жизни.
— Ручкин? — удивилась Алевтина Васильевна. — Что ж, милости просим!
А потом... Потом случилось чудо. Я всё решил и объяснил правильно. И в моём дневнике заалела гордая пятёрка! Честное слово, я даже не представлял, что получать пятёрки так приятно! Кто не верит, пусть попробует...
В воскресенье мы, как всегда, пили чай и слушали передачу «Звоните, вам споют». Вдруг радиоприёмник опять затараторил Владькиным голосом:
— Поздравляю Владимира Петровича Ручкина из шестого «Б» с пятёркой по русскому языку! Прошу передать для него лучшую песню!
Чего-о-о-о?! Только русского языка мне ещё не хватало! Я вздрогнул и с отчаянной надеждой посмотрел на маму — может, не расслышала. Но её глаза сияли.
— Какой же ты у меня умница! — счастливо улыбаясь, воскликнула мама.
*****
Дружинина Марина
Гороскоп
Учительница вздохнула и раскрыла журнал.
- Ну что ж, «дерзайте ныне ободрённы»! А точнее, Ручкин! Перечисли птиц, пожалуйста, которые живут на опушках леса, на открытых местах.
Вот так номер! Этого я никак не ожидал! Почему я? Меня сегодня не должны вызывать! Гороскоп обещал «всем Стрельцам, а стало быть мне, невероятного везения, безудержного веселья и стремительного взлёта по служебной лестнице».
Может передумает Мария Николаевна, но она выжидающе смотрела именно на меня. Пришлось встать.
Только вот что говорить – я понятия не имел, ведь уроки то я не учил – поверил гороскопу.
- Овсянка! – зашептал мне в спину Редькин.
- Овсянка! – машинально повторил я, не слишком доверяя Петьке.
- Правильно! – обрадовалась учительница. – Есть такая птичка! Давай дальше!
«Молодец Редькин! Правильно подсказал! Всё - таки везучий у меня сегодня день! Гороскоп не подвёл!» - радостно пронеслось у меня в голове, и я уже без всяких сомнений на одном дыхании выпалил вслед за спасительным Петькиным шёпотом:
- Пшёнка! Манка! Гречка! Перловка!
Взрыв хохота заглушил «перловку». А Мария Николаевна укоризненно покачала головой:
--Ручкин, ты, наверное, очень любишь каши. Но при чём тут птицы? Садись! «Два»!
Я прямо-таки закипел от негодования. Я показал
Редькину кулак и начал думать, как ему отомстить. Но возмездие немедленно настигло злодея без моего участия.
- Редькин, к доске!- скомандовала Мария Николаевна. – Ты, кажется, что-то нашёптывал Ручкину ещё и про пельмешки, окрошку. Это тоже, по-твоему, птицы открытых мест?
- Да нет!- ухмыльнулся Петька. – Это я пошутил.
- Неправильно подсказывать – подло! Это гораздо хуже, чем не выучить урок! – возмутилась учительница. – Надо будет поговорить с твоей мамой. А сейчас назови птиц - родственников вороны.
Наступила тишина. Редькин явно был не в курсе.
Владику Гусеву стало жалко Петьку, и он зашептал:
-Грач, галка, сорока, сойка…
Но Редькин, видимо, решил, что Владик мстит ему за своего друга, то есть за меня, и подсказывает неправильно. Каждый ведь по себе судит – я читал об этом в газете… В общем, Редькин махнул Владику рукой: мол, замолчи, и объявил:
- У вороны, как и у любой другой птицы, есть большая родня. Это мама, папа, бабушка – старая ворона, - дедушка…
Тут мы прямо- таки завыли от хохота и попадали под парты. Что и говорить, безудержное веселье удалось на славу! Даже двойка не испортила настроения!
- Это всё?! – грозно спросила Мария Николаевна.
- Нет, не всё! – не унимался Петька.- У вороны есть ещё тёти, дяди, сёстры, братья, племянники…
- Хватит! – закричала учительница.- «Два» И чтоб завтра же в школу пришла вся твоя родня! Ох, что я говорю!... Родители!
*****
Дружинина Марина
Непослушные цыплята
На уроке музыки Глафира Петровна строго сказала:
– Дети! Сегодня я вам продиктую новую песню. А вы записывайте всё очень тщательно, не пропуская ни единого словечка! Итак, начали! «Цып, цып, мои цыплятки…»
А в это время Петька Редькин решил пощекотать Владика Гусева. Владик взвизгнул и подпрыгнул. А Петька захихикал.
– Как вы себя ведёте? Безобразники! – рассердилась Глафира Петровна. – Вы у меня дождётесь! – И продолжала: – Цып, цып, мои касатки, вы – пушистые комочки…
А в это время Владик Гусев решил дать сдачу Петьке Редькину и тоже его пощекотал. И теперь уже Петька взвизгнул и подпрыгнул. Глафира Петровна рассердилась ещё больше и крикнула:
– Совсем обнаглели! Распустились! Если не исправитесь, то ничего хорошего из вас не получится! Только хулиганы и бандиты! Срочно подумайте над своим поведением!
И стала дальше диктовать про цыплят.
А Петька Редькин подумал-подумал над своим поведением и решил его исправить. То есть перестал щекотать Владика и просто выдернул у него из-под носа тетрадку. Они начали тянуть несчастную тетрадку каждый к себе, и она в конце концов разорвалась. А Петька и Владик с грохотом свалились со стульев.
Тут терпение Глафиры Петровны лопнуло.
– Вон отсюда! Негодники! – закричала она страшным голосом. – И чтоб завтра же привели родителей!
Петька с Владиком чинно удалились. Глафире Петровне больше никто не мешал. Но она уже не могла успокоиться и всё повторяла:
– Накажу! Ух, накажу негодников! Надолго запомнят!
Наконец мы дописали песню, и Глафира Петровна сказала:
– Вот Ручкин сегодня хорошо себя ведёт. И слова, наверное, все записал.
Она взяла мою тетрадь и стала вслух читать. И лицо у неё постепенно вытягивалось, а глаза округлялись.
– «Цып, цып, мои цыплятки, я вас накажу, вы у меня дождётесь! Цып, цып, мои касатки! Безобразники, как вы себя ведёте? Вы, пушистые комочки, совсем обнаглели! Мои будущие квочки! Из таких, как вы, вырастают бандиты и хулиганы! Подойдите же напиться и подумайте над своим поведением! Дам вам зёрен и водицы, и чтоб завтра же привели родителей! Ух, накажу этих негодников! Надолго запомнят!»
…Класс захлёбывался и всхлипывал от смеха.
Но Глафира Петровна и не улыбнулась.
– Та-ак, Ручкин, – произнесла она металлическим голосом. – За урок тебе – двойка. И чтоб без родителей ты в школу не являлся.
…Ну за что, спрашивается, двойка? За что родителей в школу? Я же записал всё, как просила Глафира Петровна! Ни словечка не пропустил!
*****
Дубровский Евгений
В лесу летом
Ранним утром лисица вышла из норы и рысцой побежала прямо к болоту: накануне она заметила на кочке утиное гнездо, но, имея много других забот, не успела с ним разобраться. В норе у неё осталось шесть недавно родившихся лисят. Они вечно хотят есть, но нужно подумать, чем утолить этот голод. Детей нельзя кормить первой попавшейся дрянью: дети — дело нежное.
Лисица уже приготовилась перепрыгнуть неширокую лужу, отделявшую знакомую кочку от берега, когда вдруг прямо перед её носом на воду шлёпнулась утка и затрепыхалась. Забыв про всё на свете, лисица прыгнула, схватила лапами, лязгнула зубами, но… утка исчезла.
И, вся выпачканная, мокрая, лисица, фыркая и отплёвываясь, выбралась на берег в бешенстве.
Вот что называется вляпаться в грязную историю. Дать себя одурачить! И кому же — утке! Глупая кряква, очевидно, нырнула у неё между лапами в последний миг. Пора бы уж знать эти шутки. Теперь вот вытирайся, сушись тут, а там дети пищат, да и у самой внутренности сводит от голода.
И лисица, злобно повизгивая, каталась по траве, вытиралась, вскакивала, встряхиваясь, и опять ёрзала то одним ухом, то другим по траве. Такой уж у неё характер: на себе она и шерстинки грязной не потерпит.
А глупая кряква, облетев порядочный круг и убедившись, что лисица ушла, опустилась на своё гнездо, проверила, все ли одиннадцать бледно-зелёных яиц налицо, и, опустив нос, полузадремала.
Что ж, всякий защищает своих детёнышей так, как умеет.
Она, кряква, драться не может никак: клюв у неё плоский, мягкий, лапы тоже мягкие. Ей это отлично известно, и она добросовестно предлагает врагу съесть её, глупую, вместо её детёнышей. Но… если в последний миг можно улизнуть, то отчего же не воспользоваться случаем? И дремлет, слегка покрякивая, кряква: лисица к этой кочке уже не придёт. А значит, можно ещё ей, глупой крякве, жить.
Вот только бы досидеть, вывести детей. Выклюнутся маленькие, круглые, тёмно-зелёные. Побегут, как мыши, по воде, запрячутся в тину так, что никто, даже рыжая плутовка, их не достанет.
И дремлет, дрожа, бедная глупая кряква: только бы досидеть!..
*****
Дуров Владимир
Слон Бэби (глава «У классной доски»)
На арене — школа.
На партах, будто настоящие школьники, сидят морские львы, свиньи, слон, телёнок, ослик, пеликан, фокстерьер Пик и большой сенбернар Лорд.
Бэби — один из первых учеников. Он получает круглые пятёрки, и даже с плюсом. Особенно он силён в арифметике.
Я вызываю Бэби к доске:
— Бэби, сколько будет три и четыре?
Бэби берёт хоботом громадный кусок мела и выводит на доске семь толстых палок. Порой он писал таким размашистым, слоновьим почерком, что единицы не помещались на доске.
— Лорд, сколько не хватает единиц на доске?
И Лорд лаял ровно столько раз, сколько надо было. А пеликан, сидевший на второй скамье, шипел на весь «класс».
Я журил пеликана:
— Нельзя подсказывать... Нехорошо.
Как видите, совсем как в настоящей школе. И даже книги на партах лежат.
Книги были особенные, деревянные, и ученики перелистывали их кто как мог: свинья — пятачком, осёл — мордой, пеликан — длинным, будто ножницы, клювом, а морские львы — ластами.
Случалось, Бэби выводил на доске больше палок, чем нужно. Тогда Лео, морской лев, подбегал к доске, становился на задние ласты, упирался левым ластом в доску, а правым стирал лишние единицы.
Публика аплодировала и удивлялась. Ей всё это казалось чем-то вроде чуда.
А тут никакого чуда нет. Я долго и терпеливо обучал зверей всем этим движениям. А некоторым вещам и учить не надо было. Так, например, сидя на арене за партой, старый пёс Лорд нередко зевал, широко раскрывая пасть. Я его этому не учил — он зевал от усталости. А я говорил:
— Лорд — плохой ученик: зевает на уроке. Надо ему поставить четыре по поведению.
И публика смеялась.
Но вот урок окончен.
Публика начинает хлопать, и мы кланяемся. Надо отвечать на аплодисменты, нехорошо быть невежливым.
*****
Железников Владимир
Голубая Катя
    Собственно, эта история началась, когда мы вернулись с дачи.   
 В тот год Катька должна была идти в первый класс, и поэтому мы вернулись в город раньше обычного. Надо было успеть подготовить её к школе. 
   Только мы приехали с дачи и разгрузили вещи и мама тут же впопыхах убежала на работу, как в дверь позвонили.
Я открыл и остолбенел. Думал, мама вернулась, а передо мной - Свиридова. Моя одноклассница. 
   Она раньше никогда не заходила, хотя жила в нашем подъезде. 
   - Здравствуйте, - сказала Свиридова. 
   Мы прошли в комнату. 
   - Я видела из окна, как вы приехали, - сказала Свиридова. - И решила зайти к тебе. Никто из наших ещё не вернулся. 
   Тут в комнату вошла Катька, поздоровалась, выразительно прошептала: 
   - Вадик! - и показала глазами. 
   Я посмотрел, и мне стало нехорошо.
В центре комнаты стоял Катькин горшок. Я загородил его и подтянул слегка ногой к дивану. А в горшке лежали какие-то драгоценные камни, которые Катька привезла с дачи. И они грохнули. 
   Свиридова посмотрела на мои ноги, но, по-моему, горшка не увидела. 
   - Нина, а ты где была? - спросила Катька елейным голоском у Свиридовой. Видно, она решила её отвлечь. 
   - В пионерском лагере, - ответила Свиридова. - Жалко, что тебя с нами не было, Вадик. 
   А я в это время снова двинул горшок к дивану, но не рассчитал: горшок перевернулся, камни посыпались на пол, а моя нога угодила прямо в горшок. 
   Свиридова громко рассмеялась, и я тоже начал хохотать и ударил по горшку, как по футбольному мячу. 
   Свиридова совсем закатилась, и Катька тоже начала смеяться. А я на неё разозлился. Её горшок, а она ещё смеётся. 
   - Вот что, горшечница, - сказал я Катьке, - бери сей предмет и выкатывайся. 
   Катька вся сжалась, но не уходила. 
   Я так разозлился, что схватил этот проклятый горшок, стал совать его Катьке в руки и кричал: 
   - Возьми, возьми и проваливай! 
   У Катьки задрожали губы, но она сдержалась, не заплакала, взяла у меня горшок и вышла из комнаты. 
   Свиридова после этого тут же ушла, и я остался один. 
   Когда я вышел из комнаты, Катьки дома не было. Сначала я решил, что она спряталась, и я позвал её:
   - Кать, отзовись, а то влетит! 
   Никто не ответил. Я вышел на лестничную площадку и снова несколько раз окликнул Катьку. Никакого ответа. Выбежал во двор и спросил у старушек, не видели ли они Катьку. Они ответили, что не видели. Побежал обратно домой, ругая её на ходу: "Ну, попадись мне только, мелюзга, я тебе покажу!"
   Когда я ехал в лифте, то подумал, что сейчас увижу её около наших дверей. Лифт остановился, но Катьки не было. Походил по комнате, выглянул в окно, покричал её. "Подумаешь, какая обидчивая, даже пошутить нельзя".
Тут мне стало легче: оказывается, я не по злобе на неё кричал, а просто шутил. А она, глупая, не поняла. 
   Прошёл час. Катька не возвращалась.  
Снова выскочил во двор. Обегал все закоулки, бегал, как загнанная лошадь, не переводя дыхания. Наконец наскочил на Яшу. 
   - А где Катька? - спросил я. 
   - Ушла, - прошептал Яша. 
   - Куда? - спросил я. 
   - Обиделась она на тебя, - сказал Яша. 
   - Подумаешь, какая недотрога! - закричал я. - А когда я её в коляске катал, она не обижалась? А когда я её на спине таскал, не обижалась? 
   - Не знаю, - ответил Яша. - Только она совсем ушла. 
   - А в какую сторону? - спросил я. 
   - В ту сторону, где магазин "Детский мир". 
   Я бросился на улицу, но, не добежав до ворот, вернулся. Надо было срочно позвонить маме.
   И тут раздался звонок в дверь. Открыл дверь и вижу: стоит моя Катька живёхонькая. Её чужая женщина привела.
   - Это ваша, такая голубая? - спросила женщина. 
   У Катьки в косах были голубые ленты, она поэтому и назвала её голубой. 
   - Моя, - ответил я. 
   Раньше я никогда не называл Катьку "моей". 
   - Не твоя, - ответила Катька, - а мамина и папина. 
   Женщина ушла, а у меня вдруг к горлу подступил комок, и я заревел. 
   - Дура! - кричал я сквозь слёзы. - Несчастная дура, дура, дура! 
   А она взяла свою куклу и стала её переодевать. Она стояла ко мне спиной, и я видел её тоненькую шею и несчастные хвостики-косички и ревел белугой. 
   С этого дня Катька перестала меня замечать. Я пробовал к ней подлизываться, шутил, спрашивал, бывало: "А кто самый сильный среди наших мальчишек?" 
   Но она только упрямо поджимала губы и ничего не отвечала. Утром первого сентября Катьку одели в новую форму. По-моему, она была красавицей. Я улыбнулся ей и подмигнул. В это время мама вдруг сказала: 
   - Вадик, придётся тебе проводить Катю в школу. 
   Я пробурчал что-то неясное в ответ, дожидаясь, что Катька сейчас откажется от такого предложения. Но Катька молчала. Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня, но молчала. 
   И тогда я небрежной походочкой пошёл к выходу, открыл двери и оглянулся. Катька шла следом.    Так мы и вышли во двор: впереди я, позади она. 
    - Вадик! - крикнула мама из окна. - Возьми Катю за руку. 
   "Боже мой, - подумал я, - бедная мама, она не знает, что её милая Катенька одна целых три часа прогуливалась по городу. Хорошо, что мир не без добрых людей, а то неизвестно, сколько бы нам пришлось её искать". 
   "Это ваша, такая голубая?" - спросила та женщина. 
   Голубая Катька. Смешно.    А если я её сейчас возьму за руку, она, пожалуй, ущипнёт меня, а то и укусит. 
   Я стоял ещё задравши голову кверху, когда почувствовал в своей руке Катькину тёплую ладошку.
*****
Железников Владимир
Девушка в военном (отрывок)
Но на пороге стоял высокий широкоплечий незнакомый мужчина.
— Здесь живет Нина Васильевна? — спросил он.
— Здесь, — ответил я. — Только мамы нет дома.
— Разреши подождать? — Он протянул мне руку: — Сухов, товарищ твоей мамы.
Сухов прошел в комнату, сильно припадая на правую ногу.
— Жалко, Нины нет, — сказал Сухов. — Как она выглядит? Все такая же?
Мне было непривычно, что чужой человек называл маму Ниной и спрашивал, такая же она или нет. А какая она еще может быть? Мы помолчали.
— А я ей фотокарточку привез. Давно обещал, а привез только сейчас. - Сухов полез в карман.
На фотографии стояла девушка в военном костюме: в солдатских сапогах, в гимнастерке и юбке, но без оружия.
— Старший сержант, — сказал я.
— Да. Старший сержант медицинской службы. Не приходилось встречаться?
— Нет. Первый раз вижу.
— Вот как? — удивился Сухов. — А это, брат ты мой, не простой человек. Если бы не она, не сидеть бы мне сейчас с тобой... Я тебе расскажу одну историю. Тебе полезно ее знать.
— Про эту девушку? — догадался я.
— Да. Про эту девушку. — И Сухов начал рассказывать: — Это было на войне. Меня тяжело ранили в ногу и в живот. Когда ранят в живот, это особенно больно. Даже пошевельнуться страшно. Меня вытащили с поля боя и в автобусе повезли в госпиталь.
А тут враг стал бомбить дорогу. На передней машине ранили шофера, и все машины остановились. Когда фашистские самолеты улетели, в автобус влезла вот эта самая девушка, — Сухов показал на фотографию, — и сказала: «Товарищи, выходите из машины».
Все раненые поднялись на ноги и стали выходить. Один я остался лежать на нижней подвесной койке.
«А вы что лежите? Вставайте сейчас же! — сказала она. — Слышите, вражеские бомбардировщики возвращаются!»
«Вы что, не видите? Я тяжело ранен и не могу встать, — ответил я. — Идите-ка вы сами побыстрее отсюда».
И тут снова началась бомбежка. Бомбили особыми бомбами, с сиреной. Я закрыл глаза и натянул на голову одеяло, чтобы не поранили оконные стекла автобуса, которые от взрывов разлетались вдребезги. В конце концов взрывной волной автобус опрокинуло набок и меня чем-то тяжелым ударило по плечу. В ту же секунду разрывы прекратились.
«Вам очень больно?» — услыхал я и открыл глаза.
Передо мной на корточках сидела девушка.
«Нашего шофера убили, — сказала она. — Надо нам выбираться. Говорят, фашисты прорвали фронт. Все уже ушли пешком. Только мы остались».
Она вытащила меня из машины и положила на траву. Встала и посмотрела вокруг.
«Никого?» — спросил я.
«Никого, — ответила она. Затем легла рядом, лицом вниз. — Теперь попробуйте повернуться на бок».
Я повернулся.
«Ложитесь снова на спину».
Я повернулся, и моя спина плотно легла на ее спину. Мне казалось, что она не сможет даже тронуться с места, но она медленно поползла вперед, неся на себе меня.
В это время из-за леса вынырнул самолет, пролетел бреющим над нами и дал очередь. Я увидел серую струйку пыли от пуль еще метров за десять от нас. Она прошла выше моей головы.
«Бегите! — крикнул я. — Он сейчас развернется».
Самолет снова шел на нас. Фьють, фьють, фьють просвистело снова рядом с нами. Девушка приподняла голову, но я сказал:
«Не шевелитесь! Пусть думает, что он нас убил».
Фашист развернулся на одно крыло. Дал еще одну очередь, снова промазал и улетел.
«Улетел, — сказал я. — Мазила».
Потом девушка потащила меня дальше. Когда она меня дотащила до железнодорожной станции, было уже темно. Мы ползли десять часов.
- Вот, брат, какие бывают девушки, — сказал Сухов. — Один раненый сфотографировал ее для меня на память. И мы разъехались. Я — в тыл, она обратно на фронт.
Я взял фотографию и стал смотреть.
И вдруг узнал в этой девушке в военном костюме мою маму: мамины глаза, мамин нос. Только мама была не такой, как сейчас, а совсем девчонкой.
— Это мама? — спросил я. — Это моя мама спасла вас?
— Вот именно, — ответил Сухов. — Твоя мама.
*****
Железников Владимир
Три ветки мимозы (отрывок)
   Когда он утром подошёл к столу, то увидал огромный букет мимозы. Они были такие хрупкие, такие жёлтые и свежие, как первый тёплый день! 
   - Это папа подарил мне, - сказала мама. - Ведь сегодня Восьмое марта. 
   Действительно, сегодня Восьмое марта, а он совсем забыл об этом. Вчера вечером помнил и даже ночью помнил, а сейчас вдруг забыл. Он побежал к себе в комнату, схватил портфель и вытащил открытку. Там было написано: "Дорогая мамочка, поздравляю тебя с Восьмым марта! Обещаю всегда тебя слушаться". Он вручил ей открытку, а сам стоял рядом и ждал.
Мама прочитала открытку в одну секунду. Даже как-то неинтересно - как взрослые быстро читают! 
   А когда он уже уходил в школу, мама вдруг сказала ему: 
   - Возьми несколько веточек мимозы и подари Лене Поповой. 
   Лена Попова была его соседкой по парте. 
   - Зачем? - хмуро спросил он. 
   - А затем, что сегодня Восьмое марта, и я уверена, что все ваши мальчики что-нибудь подарят девочкам. 
   Ему очень не хотелось тащить эти мимозы, но мама просила, и отказывать ей тоже не хотелось. Он взял три веточки мимозы и пошёл в школу. 
   По дороге ему казалось, что все на него оглядываются. Но у самой школы ему повезло. Он встретил Лену Попову. Подбежал к ней, протянул мимозу и сказал: 
   - Это тебе. 
   - Мне? Ой, как красиво! Большое спасибо! 
   Она готова была благодарить его ещё час, но он повернулся и убежал. 
   А на первой перемене оказалось, что никто из мальчиков в их классе ничего не подарил девочкам. Ни один. Только перед Леной Поповой лежали нежные веточки мимозы. 
   - Откуда у тебя цветы? - спросила учительница. 
   - Это мне Витя подарил, - сказала Лена. 
   Все сразу зашушукались и посмотрели на Витю, а Витя низко опустил голову. 
   - Вот как! - сказала учительница. - Ты оберни концы веток в мокрую тряпочку или бумагу, тогда они у тебя не завянут. 
   А на перемене, когда Витя как ни в чём не бывало подошёл к ребятам, хотя чувствовал уже недоброе, они вдруг закричали: 
   - Тили, тили-тесто, жених и невеста! Витька водится с девчонками! Витька водится с девчонками! 
   Ребята засмеялись и стали показывать на него пальцами. А тут проходили мимо старшие ребята и все на него смотрели и спрашивали, чей он жених. 
   Он еле досидел до конца уроков и, как только прозвенел звонок, со всех ног полетел домой, чтобы там, дома, сорвать свою досаду и обиду. 
   Он забарабанил изо всех сил по двери и, когда мама открыла ему, закричал: 
   - Это ты, это ты виновата, это всё из-за тебя! - Он почти плакал. Вбежал в комнату, схватил мимозы и бросил их на пол. - Ненавижу эти цветы, ненавижу! 
   Он стал топтать их ногами, и жёлтые, нежные цветочки лопались под грубой подмёткой его ботинок. 
   - Это мне подарил папа, - сказала мама. 
   А Лена Попова несла домой три нежные веточки мимозы в мокрой тряпочке, чтобы они не завяли. Она несла их впереди себя, и ей казалось, что в них отражается солнце, что они такие красивые, такие особенные... Это ведь были первые мимозы в её жизни...
*****
Железников Владимир
Чучело (отрывок)
 
— Мальчишки набросились на меня.
«За ноги ее! — орал Валька. — За ноги!..»
Они повалили меня и схватили за ноги и за руки. Я лягалась и дрыгалась изо всех сил, но они меня скрутили и вытащили в сад.
Железная Кнопка и Шмакова выволокли чучело, укрепленное на длинной палке. Следом за ними вышел Димка и стал в стороне. Чучело было в моем платье, с моими глазами, с моим ртом до ушей. Ноги сделаны из чулок, набитых соломой, вместо волос торчала пакля и какие-то перышки. На шее у меня, то есть у чучела, болталась дощечка со словами: «ЧУЧЕЛО — ПРЕДАТЕЛЬ».
Ленка замолчала и как-то вся угасла. Николай Николаевич понял, что наступил предел ее рассказа и предел ее сил.
— А они веселились вокруг чучела, — сказала Ленка. — Прыгали и хохотали:
«Ух, наша красавица-а-а!»
«Дождалась!»
«Я придумала! Я придумала! — Шмакова от радости запрыгала. — Пусть Димка подожжет костер!..»
После этих слов Шмаковой я совсем перестала бояться. Я подумала: если Димка подожжет, то, может быть, я просто умру.
А Валька в это время — он повсюду успевал первым — воткнул чучело в землю и насыпал вокруг него хворост.
«У меня спичек нет», — тихо сказал Димка.
«Зато у меня есть!» — Лохматый всунул Димке в руку спички и подтолкнул его к чучелу.
Димка стоял около чучела, низко опустив голову. Я замерла — ждала в последний раз! Ну, думала, он сейчас оглянется и скажет: «Ребята, Ленка ни в чем не виновата… Все я!»
«Поджигай!» — приказала Железная Кнопка.
Я не выдержала и закричала:
«Димка! Не надо, Димка-а-а-а!..»
А он по-прежнему стоял около чучела — мне была видна его спина, он ссутулился и казался каким-то маленьким. Может быть, потому, что чучело было на длинной палке. Только он был маленький и некрепкий.
«Ну, Сомов! — сказала Железная Кнопка. — Иди же, наконец, до конца!»
Димка упал на колени и так низко опустил голову, что у него торчали одни плечи, а головы совсем не было видно. Получился какой-то безголовый поджигатель. Он чиркнул спичкой, и пламя огня выросло над его плечами. Потом вскочил и торопливо отбежал в сторону.
Они подтащили меня вплотную к огню. Я, не отрываясь, смотрела на пламя костра. Дедушка! Я почувствовала тогда, как этот огонь охватил меня, как он жжет, печет и кусает, хотя до меня доходили только волны его тепла.
Я закричала, я так закричала, что они от неожиданности выпустили меня. Когда они меня выпустили, я бросилась к костру и стала расшвыривать его ногами, хватала горящие сучья руками — мне не хотелось, чтобы чучело сгорело. Мне почему-то этого страшно не хотелось!
Первым опомнился Димка.
«Ты что, очумела? — Он схватил меня за руку и старался оттащить от огня. — Это же шутка! Ты что, шуток не понимаешь?»
Я сильная стала, легко его победила. Так толкнула, что он полетел вверх тормашками — только пятки сверкнули к небу. А сама вырвала из огня чучело и стала им размахивать над головой, наступая на всех. Чучело уже прихватилось огнем, от него летели в разные стороны искры, и все они испуганно шарахались от этих искр.
Они разбежались.
А я так закружилась, разгоняя их, что никак не могла остановиться, пока не упала. Рядом со мной лежало чучело. Оно было опаленное, трепещущее на ветру и от этого как живое.
Сначала я лежала с закрытыми глазами. Потом почувствовала, что пахнет паленым, открыла глаза — у чучела дымилось платье. Я прихлопнула тлеющий подол рукой и снова откинулась на траву.
Потом до меня долетел голос Железной Кнопки.
Послышался хруст веток, удаляющиеся шаги, и наступила тишина.
*****
Железников Владимир
Чучело (отрывок)

— Ребя! — вдруг закричал Попов. — Что же это такое происходит?.. Шмакова к Сомову села, а он — предатель!..
— Верно, — сказала Миронова. — Бойкот предателю! — Она подняла руку: — Голосую… Кто «за»?..
Никто не последовал ее примеру. Только Попов поднял руку, подержал, уронил и медленно вернулся на свое место.
— Эх, вы! — Железная Кнопка с презрением посмотрела на класс. — Ну тогда я одна объявляю Сомову бойкот. Самый беспощадный! Вы слышите? Я вам покажу, как надо бороться до конца! Никто никогда не уйдет от расплаты!.. Она каждого настигнет, как Сомова! — Голос у Мироновой сорвался, и она заплакала.
— Железная Кнопка плачет, — сказала Шмакова. — Где-то произошло землетрясение.
— Все из-за нее! Из-за нее! — твердила Миронова, вытирая слезы. — Из-за матери моей… Она считает, что каждый может жить как хочет… и делать, что хочет… И ничего ни с кого не спросится. Лишь бы все было шито-крыто!.. И вы такие же! Все! Все! Такие же!..
— Каждый свою выгоду ищет! — радостно крикнул Валька. — Что, неправда?
— А Бессольцевы? — спросил Васильев.
— Бессольцевы!.. — Валька презрительно ухмыльнулся: — Так они же чудики, а мы обыкновенные.
— Это ты обыкновенный?! Или я?.. А может, скажешь, Сомов тоже обыкновенный?.. Мы детки из клетки, — мрачно сказал Рыжий. — Вот кто мы! Нас надо в зверинце показывать… За деньги.
Маргарита Ивановна молча слушала ребят. Но чем она больше их слушала, тем ужаснее себя чувствовала — какой же она оказалась глупой, мелкой эгоисткой. Все-все забыла из-за собственного счастья.
Она подошла к Мироновой и положила руку на ее вздрагивающее плечо.
Миронова рывком сбросила руку и жестко сказала:
— А вам… лучше уйти!.. А то мужа прозеваете.
— Не надо так, — сказала Маргарита Ивановна.
А сама подумала — поделом ей. Что заслужила, то и получила, хотя сама себя тут же поймала на мысли, что она внутренне старается как-то себя оправдать.
На реке раздалась сирена отъезжающего катера. Сирена долетела до класса и несколько секунд вибрировала низким хриплым гудком.
— Сигнал! — Маргарита Ивановна подошла к окну: — Катер ушел.
Все до единого бросились к окнам.
Только Сомов не шелохнулся.
Они стояли у окон, надеясь в последний раз увидеть катер, на котором уезжала Ленка Бессольцева — чучело огородное, — которая так перевернула их жизнь. Рыжий отошел от окна, взял оставленную Николаем Николаевичем картину, развернул полотенце, и вдруг его лицо невероятно преобразилось, и он яростно закричал:
— Она!.. Она!..
Все невольно оглянулись на него:
— Где!..
— Кто она?..
— Она… Ленка! — Рыжий показал на картину.
— Как две капли, — прошептал Лохматый и заорал: — Чучело!
— Врешь! — сказал Васильев. — Бессольцева!
Да, Машка была очень похожа на Ленку: голова на тонкой шейке, ранний весенний цветок. Вся незащищенная, но какая-то светлая и открытая.
Все молча смотрели на картину. И тоска, такая отчаянная тоска по человеческой чистоте, по бескорыстной храбрости и благородству все сильнее и сильнее захватывала их сердца и требовала выхода. Потому что терпеть больше не было сил.
Рыжий вдруг встал, подошел к доске и крупными печатными неровными буквами, спешащими в разные стороны, написал: «Чучело, прости нас!»
*****
Закруткин Виталий
Матерь человеческая (отрывок)
 Мария решила: "Буду жить в погребе, он не мог сгореть..."
 Она подошла ближе. Погреб был цел, даже деревянная крышка его лаза не сгорела. Дружок завертелся вокруг погреба, принюхиваясь к земле. Шерсть на его спине встала дыбом. Оскалив острые клыки, он угрожающе заворчал.
 Сжимая в руке вилы, Мария откинула крышку лаза и отпрянула. На земляном полу погреба сидел живой немецкий солдат. Он не мигая смотрел на нее... Мария успела заметить, что немец был бледный, изможденный, с тонкой мальчишеской шеей и что он был ранен: серый его китель был расстегнут, а на застиранной ночной сорочке багровело пятно крови. В какое-то неуловимое мгновение Мария заметила, что немец испугался ее, и поняла, что он безоружен.
Наклонившись над лазом, она молча смотрела на немца. Он не спускал с нее светло-голубых, расширенных от ужаса глаз. Губы его дрожали, кривились в каком-то жалком подобии улыбки, но, скованный страхом, он не произносил ни одного слова. На вид ему было не больше семнадцати лет. И слипшиеся на потной лбу кудрявые белокурые волосы, и худые грязные кисти бессильно раскинутых рук, и тонкая белая шея, и белесый, никогда не знавший бритвы пушок на щеках и над верхней губой - все выдавало в раненом немце мальчишку, желторотого, лопоухого, объятого ужасом недоростка.
Ненависть и горячая, слепая злоба захлестнули Марию, сдавили сердце, тошнотой прихлынули к горлу. Алый туман застилал ей глаза, и в этом негустом тумане она увидела безмолвную толпу хуторян, и раскачивающегося на тополевой ветке Ивана, и босые ноги повисшей на тополе Фени, и черную удавку на детской шее Васятки, и их палачей-фашистов, одетых в серые мундиры с черной лентой на рукавах. Теперь здесь, в ее, Мариином, погребе, лежал один из них, полураздавленный, недобитый гаденыш, одетый в такой же серый мундир, с такой же черной лентой на рукаве, на которой серебрились такие же чужие, непонятные, крючковатые буквы.
Мария еще ниже склонилась над лазом. Держак остро отточенных вил сжала так, что побелели пальцы. Хрипло сказала, не слыша собственного голоса:
 - Чего будем делать? Скажи мне одно: где мой муж Ваня и сыночек Васенька? И еще скажи мне: за что удавили Феню и девочку Саню за что убили? Молчишь? Молчи, молчи...
Она повернулась, спустила ноги в лаз, постояла на первой ступеньке пологой погребной лестницы... Постояла на второй, глаз не сводя с немца и сжимая в руках вилы...
- Молчишь? - повторила она. - Ничего не знаешь и сказать ничего не можешь? И кто людей в неволю погнал - не знаешь... И кто хутор спалил, а скотину перестрелял - не знаешь... Брешешь, подлюка... Ты все знаешь и за все сейчас ответишь...
  Медленно опускалась она в погреб, и каждая ступенька приближала ее к тому неотвратимому, что она должна была совершить во имя высшей справедливости.
 Вот и последняя ступенька. Мария остановилась. Мальчишка-немец хотел отодвинуться, втиснуться в угол, уползти в темноту, за кадушку, но обмякшее, бессильное тело не слушалось его. Уже в то мгновение, когда голова Марии показалась в открытом люке погреба, он по выражению ее лица почувствовал, что его ожидает смерть. Смерть подходила к нему, и он смотрел на нее, невысокую женщину с карими глазами, с крепкими ступнями босых маленьких ног. Она была еле прикрыта пожухлыми от крови лохмотьями, в руках держала вилы, и три острия карающих вил с каждой секундой приближали его конец.
Мария высоко подняла вилы, слегка отвернулась, чтобы не видеть то страшное, что должна была сделать, и в это мгновение услышала тихий, сдавленный крик, который показался ей громом:
 - Мама! Ма-а-ма!..
Слабый крик множеством раскаленных ножей впился в грудь Марии, пронзил ее сердце, а короткое слово "мама" заставило содрогнуться от нестерпимой боли. Мария выронила вилы, ноги ее подкосились. Она упала на колени и, прежде чем потерять сознание, близко-близко увидела светло-голубые, мокрые от слез мальчишеские глаза...
Очнулась она от прикосновения влажных рук раненого. Захлебываясь от рыданий, он гладил ее ладонь и говорил что-то на своем языке, которого Мария не знала. Но по выражению его лица, по движению пальцев она поняла, что немец говорит о себе: о том, что он никого не убивал, что его мать такая же, как Мария, крестьянка, а отец недавно погиб под городом Смоленском, что он сам, едва окончив школу, был мобилизован и отправлен на фронт, что ни в одном бою он ни разу не был, только подвозил солдатам пищу. И еще Мария поняла, что три дня назад он вместе с пожилым немцем ехал на двуколке, что летевший над ними самолет сбросил бомбу, что его старший товарищ и лошадь были убиты, а он, раненный в грудь, уполз и спрятался в погребе...
Мария молча плакала. Хотя этот человек был одет в серую, ненавистную форму врага, но он был тяжело ранен, к тому же оказался совсем мальчишкой и - видно по всему - не мог быть убийцей. И Мария ужаснулась тому, что еще несколько минут назад, держа в руках острые вилы и слепо подчиняясь охватившему ее чувству злобы и мести, могла сама убить его. Ведь только святое, жалостное слово "мама", та мольба, которую вложил этот несчастный мальчик в свой тихий, захлебывающийся крик, спасли его.
Осторожным прикосновением пальцев Мария расстегнула окровавленную сорочку немца, слегка надорвала ее, обнажила узкую грудь. На груди, с правой стороны, увидела две продолговатые раны, затянутые запекшейся кровью. Так же осторожно стащила мундир, повернула раненого на бок, осмотрела спину. На спине была только одна рана, и Мария поняла, что второй осколок бомбы не вышел, засел где-то в груди.
 Сдерживая стоны, немец молча следил за склонившейся над ним женщиной, потом крестом сложил над грудью указательные пальцы, спросил тихо:  - Капут?
 - Зачем капут? - отводя глаза, сказала Мария. - Будешь жить...
 Сложив руку так, словно держала в ней стакан, и поднеся ее ко рту, спросила:  - Пить хочешь?
 Немец закивал головой.
 - Подожди, - сказала Мария, - я подою корову, напою тебя молоком. Воды на хуторе нет.
В темном углу погреба она отыскала глиняную миску, вылезла из погреба. Дружок и коровы ждали ее под яблоней. Зажав миску в коленях, Мария подоила одну корову, другую. Подумала о немце: "Не выживет он, помрет, и я его не спасу". И еще подумала, что ей будет жаль мальчишку, что она опять останется одна и ей не с кем будет слова молвить. А тут, хоть и не знает она немецкого языка, а умирающий немец знает только одно русское слово "мама", с ним можно разговаривать так, как это делают глухонемые: пальцами, головой, глазами. Ведь поняла она его, когда он с помощью жестов говорил ей о своей матери, об отце, о том, что он сам не был в боях и никого не убивал...
Бережно неся миску с молоком, Мария спустилась в погреб. Присела рядом с немцем на корточки и, поддерживая рукой его горячий затылок, напоила молоком. Не выпуская ее руку, раненый всхлипнул, закрыл глаза и стал засыпать.
Мария не хотела беспокоить его и долго сидела, всматриваясь в бледное лицо спящего. Тень рыжеватых ресниц под глазами еще больше подчеркивала восковую бледность его лица, чуть припухшие, бескровные губы вздрагивали.
 "Не жилец ты на белом свете, - с болью и жалостью думала Мария, - и протянешь ты недолго. Разве тебе нужна была война и ты хотел воевать? Должно быть, нет. Должно быть, ты сказал правду, и я тебе верю... Ты ж не знал ни нашей земли, ни этого хутора, ни меня. Жил себе в своей Германии, трудился с отцом и матерью в поле. В школу ходил, и двойки, небось, получал, и в рваных штаненках до дому являлся, в точности, как мой Васятка... Потом тебя взяли, запхали в мясорубку, и на этом кончилась твоя куцая жизнь, которую ты так и не узнал... И помрешь ты, бедняга, в нашем хуторе, и мне доведется тебя схоронить... А там, в Германии, годами будет слезы лить, выплакивать свое горе твоя осиротевшая, потерявшая сына мать. И никто ей не скажет, и никогда она не узнает, кому нужна была твоя смерть на чужой земле..."
*****
Зощенко Михаил
Бабушкин подарок
У меня была бабушка. И она очень горячо меня любила.
Она каждый месяц приезжала к нам в гости и дарила нам игрушки. И вдобавок приносила с собой целую корзинку пирожных. Она мне позволяла выбрать то, которое нравится. А мою старшую сестренку Лелю бабушка не очень любила. И не позволяла ей выбирать пирожные. Она сама давала ей какое придется.
И от этого сестренка моя Леля всякий раз хныкала и сердилась больше на меня, чем на бабушку.
В один прекрасный летний день бабушка приехала к нам на дачу.Она приехала на дачу и идет по саду. В одной руке у нее корзинка с пирожными, в другой - сумочка. И мы с Лелей подбежали к бабушке и с ней поздоровались. И с грустью увидели, что на этот раз, кроме пирожных, бабушка нам ничего не принесла. И Леля сказала бабушке:
- Бабушка, а кроме пирожных ты разве нам сегодня ничего не принесла?
И моя бабушка рассердилась на Лелю и так ей ответила:
- Принесла, но только не дам невоспитанной особе, которая так откровенно об этом спрашивает. Подарок получит благовоспитанный мальчик Миня, который лучше всех на свете, благодаря своему тактичному молчанию.
И с этими словами бабушка велела мне протянуть руку. И на мою ладонь положила 10 новеньких монеток по 10 копеек. И вот я стою, как дурачок, и с восторгом смотрю на новенькие монеты, которые лежат у меня на ладони. И Леля тоже смотрит на эти монеты. И ничего не говорит. Только у нее глазенки сверкают недобрым огоньком.
Бабушка полюбовалась на меня и пошла пить чай.
И тогда Леля с силой ударила меня по руке снизу вверх так, что все мои монетки подпрыгнули на ладони и попадали в канаву. И я так громко зарыдал, что сбежались все взрослые - папа, мама и бабушка.
И все они моментально нагнулись и стали разыскивать упавшие мои монетки.
И когда были собраны все монетки, кроме одной, бабушка сказала:
- Видите, как я правильно поступила, что не дала Лельке ни одной монеты! Вот она какая завистливая особа: "Если, думает, не мне, так и не ему!" Где, кстати, эта злодейка в настоящий момент?
Чтобы избежать трепки, Леля влезла на дерево и дразнила меня и бабушку языком.
Бабушка, ахнув, сказала:
- Как вам это нравится? Нет, я не буду к вам больше приезжать. Лучше привозите мне моего славного мальчика Миню. И я всякий раз, в пику Лельке, буду дарить ему подарки.
Папа сказал:
- Хорошо. Я так и сделаю. Но, только вы, мамаша, напрасно хвалите Миньку! Конечно, Леля поступила нехорошо. Но и Минька тоже не из лучших мальчиков на свете. Лучший мальчик на свете тот, который отдал бы своей сестренке несколько монеток, видя, что у нее ничего нет. И этим он не довел бы свою сестренку до злобы и зависти.
Сидя на своем дереве, Лелька сказала:
- А лучшая бабушка на свете та, которая всем детям что-нибудь дарит, а не только Миньке!
Бабушка не пожелала больше оставаться в саду. И все взрослые ушли пить чай на балкон.
Тогда я сказал Леле:
- Леля, слезь с дерева! Я подарю тебе две монетки.
Леля слезла с дерева, и я подарил ей две монетки. И в хорошем настроении пошел на балкон и сказал взрослым:
- Все-таки бабушка оказалась права. Я лучший мальчик на свете - я сейчас подарил Леле две монетки.
Бабушка ахнула от восторга. И мама тоже ахнула. Но папа, нахмурившись, сказал:
- Нет, лучший мальчик на свете тот, который сделает что-то хорошее и после этим не будет хвастаться.
И тогда я побежал в сад, нашел свою сестренку и дал ей еще монетку. И ничего об этом не сказал взрослым. Итого у Лельки стало три монеты, и четвертую монетку она нашла в траве, там, где она ударила меня по руке. И на все эти четыре монеты Лелька купила мороженое. И она два часа его ела, наелась, и еще у нее осталось. А к вечеру у нее заболел живот, и Лелька целую неделю пролежала в кровати.
*****
Зощенко Михаил
Находка
Однажды мы с Лелей взяли коробку от конфет и положили туда лягушку и паука. Потом мы завернули эту коробку в чистую бумагу, перевязали её шикарной голубой ленточкой и положили этот пакет на панель против нашего сада. Как будто бы кто-то шёл и потерял свою покупку.
Положив этот пакет возле тумбы, мы с Лелей спрятались в кустах нашего сада и, давясь от смеха, стали ждать, что будет.
И вот идёт прохожий. Увидев наш пакет, он, конечно, останавливается, радуется и даже от удовольствия потирает себе руки. Ещё бы: он нашёл коробку конфет — это не так-то часто бывает в этом мире.
Затаив дыхание, мы с Лелей смотрим, что будет дальше.
Прохожий нагнулся, взял пакет, быстро развязал его и, увидев красивую коробку, ещё того более обрадовался. И вот крышка открыта. И наша лягушка, соскучившись сидеть в темноте, выскакивает из коробки прямо на руку прохожего. Тот ахает от удивления и швыряет коробку подальше от себя.
Тут мы с Лелей стали так смеяться, что повалились на траву. И мы смеялись до того громко, что прохожий обернулся в нашу сторону и, увидев нас за забором, тотчас всё понял.
В одно мгновенье он ринулся к забору, одним махом перепрыгнул его и бросился к нам, чтобы нас проучить.
Мы с Лелей задали стрекача. Мы с визгом бросились через сад к дому. Но я запнулся о грядку и растянулся на траве.
И тут прохожий довольно сильно отодрал меня за ухо. Я громко закричал. Но прохожий, дав мне ещё два шлепка, спокойно удалился из сада.
На крик и шум прибежали наши родители. Держась за покрасневшее ухо и всхлипывая, я подошёл к родителям и пожаловался им на то, что было. Моя мама хотела позвать дворника, чтобы с дворником догнать прохожего и арестовать его. И Леля уже было кинулась за дворником. Но папа остановил её. И сказал ей и маме:
— Не зовите дворника. И не надо арестовывать прохожего. Конечно, это не дело, что он отодрал Миньку за уши, но на месте прохожего я, пожалуй, сделал бы то же самое.
Услышав эти слова, мама рассердилась на папу и сказала ему:
— Ты ужасный эгоист!
И мы с Лелей тоже рассердились на папу и ничего ему не сказали. Только я потёр своё ухо и заплакал. И Лелька тоже захныкала. И тогда моя мама, взяв меня на руки, сказала папе:
— Вместо того, чтобы заступаться за прохожего и этим доводить детей до слёз, ты бы лучше объяснил им, что есть плохого в том, что они сделали. Лично я этого не вижу и всё расцениваю как невинную детскую забаву.
И папа не нашёлся, что ответить. Он только сказал:
— Вот дети вырастут большими и когда-нибудь сами узнают, почему это плохо.
*****
Иванов Сергей
Лето я провела хорошо... (отрывок)
Жучка была беспородной собакой, как её мать и отец, как дед, прадед, как все её предки. Хозяин её промышлял рыбацким делом. На большом моторном карбасе рыбаки уходили в озеро. Она привыкла, что хозяина по нескольку дней нет, привыкла питаться чем бог пошлёт, а вернее сказать, что удастся стащить.
По хозяину она скучала, но не так уж сильно. Потому что и он к ней относился серёдка-наполовинку. Бить не бил, но и жалел не особенно. Просто как бы разрешал жить под крыльцом своего дома и давал иногда поесть. Но Жучка и за это была ему благодарна. Во время его отлучек она выходила на пристань и смотрела в ту сторону, откуда обычно появлялась хозяйская лодка. Этим своим сидением Жучка выделялась среди других деревенских собак. Её хвалили, называли преданной. И хозяин бывал доволен. Возвращаясь, знал, что Жучка его ждёт, издали ещё звал её по имени и доставал из кармана гостинец: пряник или кусок колбасы.
Так и жила на свете неказистая Жучка. Но тут в деревню приехала Саша…
Однажды из-за мыска вышла лодка. Жучка узнала её. Она привычно прижала уши и завиляла хвостом. Лодка подошла немного ближе, и тогда Жучка сумела разглядеть, что рядом с хозяином сидит ещё кто-то незнакомый. Наконец Жучка поняла, что это девочка. А девочка с удивлённой улыбкой разглядывала собаку, которая приплясывала, притопывала передними лапами, мотала мордой и виляла хвостом.
— Это моя собака, — сказал Рыбак. — Видишь, как встречает!
Рыбак помог Саше выйти из лодки, повёл её вверх по деревенской улице. А Жучка, удивлённая, трусила сзади, приглядывалась и принюхивалась к незнакомке.
— Эй, Толя! Кого ж ты привёз к нам? — спрашивали женщины.
— Да веду вот Ильиничне внучку. Погостить, — отвечал Рыбак.
Прошло несколько дней, может быть, даже неделя. Но дни эти не прошли для Жучки даром. Что-то менялось в её собачьем сердце. Старое незаметно таяло, а новое росло. Она привыкла к Саше. Рыбак в это время как раз уехал на своём карбасе, и Жучка сама не заметила, как потихоньку переселилась к дому, где жили Саша и строгая старуха.
Однажды утром Жучка, будто очнувшись, увидела, что спит не под своим обычным крыльцом, а под другим. Жучка вылезла, удивлённая, наружу, перебежала дорогу, обнюхала крыльцо своего дома… Нет, Рыбак не появлялся. Тогда она вернулась, успокоенная, обратно.
Все дни они проводили вместе. Девочек, кроме Саши, в этой маленькой деревне не было. И Жучка, можно сказать, стала её подружкой. Саша звала её Хвостик.
Рыбак сначала не сердился, что собака больше не встречает его на пристани, но потом…
Как же оно бывает? Откуда на свет является зло? Часто от пустых и глупых разговоров, от плохих шуток. Так случилось и в нашей истории…
Раз-другой Рыбака поддели, что вот, мол, она какая твоя собачка-то: верная-верная, а чуть прикормили, уж и на сторону смотрит!.. Рыбак всё будто внимания не обращал. Но раз вернулся он не в настроении, и увидел, как Жучка, вместо того чтоб встречать его у пристани, танцует вокруг Саши, весело повизгивая. А Саша держит в руках кусок сахару и поёт:
— Барыня-барыня, сударыня-барыня!..
— А ну, Жу-чка, п-поди сюда! — тяжело сказал Рыбак.
Жучка опустила голову, завиляла хвостом и, низко приседая на лапах, пошла к хозяину. А Рыбак вдруг сделал огромный шаг ей навстречу:
— Ах ты дрянь! Изменщица! Где гуляешь, а?..
Тяжёлый его сапог с размаху ударил Жучку в бок. Она даже взвизгнуть не успела. Дыхание разом прекратилось, она взлетела в воздух, перекувырнулась и всем телом шлёпнулась на землю как неживая. Это всё заняло одну очень короткую секунду. Рыбак и сам едва мог понять, как же он такое наделал. Он уже хотел подойти к Жучке, но вдруг увидел: на него со сжатыми кулаками бежит Саша.
— Не смейте! Не сметь!..
Тогда Рыбак повернулся и пошёл к своей избе. На пороге он оглянулся. Саша, стоя на коленях, обнимала Жучку:
— Хвостик, бедный ты мой Хвостик!..
А Жучка всё старалась и никак не могла встать. Рыбак нагнул голову перед низкой дверью вошёл в сени. Так у него не стало собаки…
Жучка выздоравливала целую неделю. Лежала на подстилке у Ильиничны в доме — есть не ела, пить не пила. Не лаяла, не скулила. А только тыкалась в Сашины ладони горячим больным носом. Глаза у неё были мутные и тоскливые.
Она поднялась на пятый день, но передняя левая лапа так и осталась хромою. И что-то изменилось в её повадке. Она стала недоверчивей и злее. Людей к себе не подпускала, еду не брала, гладить не давалась. Теперь у неё никого не осталось на всём свете. Кроме Саши.
И Саша будто изменилась, повзрослела, что ли… Первый раз в жизни не её защищали, не о ней заботились, а она сама защищала, заботилась. Первый раз в жизни она стала взрослой.
*****
Каминский Леонид
Сочинение
Лена сидела за столом и делала уроки. Смеркалось, но от снега, лежавшего во дворе сугробами, в комнате было ещё светло. Перед Леной лежала раскрытая тетрадь, в которой было написано всего две фразы:
Как я помогаю маме.
Сочинение.
Дальше работа не шла. Где-то у соседей играл магнитофон. Слышно было, как Алла Пугачёва настойчиво повторяла: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось!..».
«А правда, – мечтательно подумала Лена, – хорошо, если бы лето не кончалось!.. Загорай себе, купайся, и никаких тебе сочинений!».
Она снова прочла заголовок: «Как я помогаю маме».
«А как я помогаю? И когда тут помогать, если на дом столько задают!».
В комнате загорелся свет: это вошла мама. 
– Сиди, сиди, я тебе мешать не буду, я только в комнате немного приберу. – Она стала протирать книжные полки тряпкой.
Лена начала писать: «Я помогаю маме по хозяйству. Убираю квартиру, вытираю тряпкой пыль с мебели».
– Что же ты свою одежду разбросала по всей комнате? – спросила мама. Вопрос был, конечно, риторическим, потому что мама и не ждала ответа. Она стала складывать вещи в шкаф.
«Раскладываю вещи по местам», – написала Лена. 
– Кстати, передник твой постирать бы нужно, – продолжала мама разговаривать сама с собой.
«Стираю бельё», – написала Лена, потом подумала и добавила: «И глажу».
– Мама, у меня там на платье пуговица оторвалась, – напомнила Лена и написала: «Пришиваю пуговицы, если нужно».
Мама пришила пуговицу, потом вышла на кухню и вернулась с ведром и шваброй. Отодвигая стулья, стала протирать пол.
– Ну-ка подними ноги, – сказала мама, проворно орудуя тряпкой.
– Мама, ты мне мешаешь! – проворчала Лена и, не опуская ног, написала: «Мою полы».
Из кухни потянуло чем-то горелым. 
– Ой, у меня картошка на плите! – крикнула мама и бросилась на кухню.
«Чищу картошку и готовлю ужин», – написала Лена.
– Лена, ужинать! – позвала из кухни мама. 
– Сейчас! – Лена откинулась на спинку стула и потянулась.
В прихожей раздался звонок. 
– Лена, это к тебе! – крикнула мама. 
В комнату, румяная от мороза, вошла Оля, одноклассница Лены. 
– Я ненадолго. Мама послала за хлебом, и я решила по дороге – к тебе.
Лена взяла ручку и написала: «Хожу в магазин за хлебом и другими продуктами».
– Ты что, сочинение пишешь? – спросила Оля. – Дай-ка посмотреть.
Оля заглянула в тетрадь и прыснула: 
– Ну ты даёшь! Да это же всё неправда! Ты же всё это сочинила!
– А кто сказал, что нельзя сочинять? – обиделась Лена. – Ведь поэтому так и называется: со-чи-не-ние!
*****
Карапетьян Рустам
Ромашкин и любовь (отрывок)
Пятиклассник Вова Ромашкин влюбился в юную учительницу русского языка и литературы Ирину Федоровну. Никому и ничего он, конечно, рассказывать не стал, а взял и написал анонимную записку. В записке было:
Вы мне очень нравитись!
Записку он вложил в тетрадь с домашним заданием. Тетрадь сдал учительнице.
На следующий день Ирина Федоровна вернула Вове тетрадь. Записка лежала там же. Но красной пастой четким каллиграфическим почерком внизу было выведено:
Написало с ошибками. Плохо!
Пятиклассник Вова Ромашкин не сдался и написал новую записку:
Вы мне очень нраветесь!
Через какое-то время записка вернулась к нему обратно с той же самой формулировкой:
Написало с ошибками. Плохо!
Пятиклассник Вова Ромашкин предпринял третью попытку. В очередной записке говорилось:
Вы мне очень нравeтись!
Но ответ был все тот же:
Написало с ошибками. Плохо!
В отчаянии пятиклассник Вова Ромашкин обратился к орфографическому словарю и наконец составил за вечер образцовое грамотное послание:
Вы мне очень нравитесь!
И случилось чудо! Ответ Ирины Федоровны гласил:
Вот теперь молодец! Отлично! Прости, Вова, но я уже замужем.
И зачем, спрашивается, столько времени голову морочила? Вова Ромашкин обиделся и влюбился в двоечницу Сидорову. Он тут же решил послать ей записку. В записке он хотел написать так:
Сидорова Наташа, ты самая лучшая! Вова Ромашкин.
Хотел, хотел, да передумал. А вдруг записку кто-нибудь перехватит? Поэтому он решил написать так:
Наташа С., ты самая лучшая! Вова Р.
Но тут он сообразил, что в классе всего одна Наташа С. и всего один Вова Р. Поэтому он решил написать так:
Наташа, ты самая лучшая! Вова.
Или нет, лучше так:
Н., ты самая лучшая! В.
Он уже почти начал писать, но тут его осенило, что на букву «Н» в классе есть еще всего лишь одна девчонка — Настя. И она, как назло, уже вторую неделю болеет. Ну а на букву «В», кроме Вовки, в классе никого нет. Поэтому Вовка решил изменить текст, и вместо имен вставить фамилии. Получилось так:
С., я тебя люблю! Р.
Он хотел уже было подкинуть записку Наташе Сидоровой, но тут сообразил, что если кто-то вдруг заметит, как он это делает, то все равно догадается, кто такие С. и Р. Поэтому Вова Ромашкин порвал записку на мелкие кусочки и в новой записке написал так:
С., ты — дура! Р.
На перемене он незаметно подбросил записку в портфель Наташе. Перед следующим уроком Сидорова нашла записку.
С замиранием сердца Ромашкин следил, как Сидорова разворачивает его любовное послание. Сидорова записку прочитала, пожала плечами и передала ее своей соседке Светке. Та прочитала, густо покраснела, схватила учебник и дала им по голове ничего не подозревающему Ромке. А Ромка обиделся, и весь урок потом стрелял в Светку бумажками из трубочки. Пока учительница не оставила его после уроков. И Светку тоже оставила. За то, что та, когда ей надоело, что в нее стреляют, прямо посреди урока еще раз Ромке учебником врезала.
В общем, досталось Светке с Ромкой из-за чужой любви. А на следующий день они вместе в кино пошли. Вот как их Вовкина записка сдружила! А Сидоровой Наташке хоть бы хны! Ни словечка Ромашкину не сказала. Женщины бывают иногда такими недогадливыми!
*****
Карим Мустай
Грей (глава из книги «Мгновения жизни»)
Олег, отец Тимербулата, привез из Бирска маленького серого кутенка. Внук тогда увлеченно учил английский язык и потому назвал его Грей, что по-английски значит — Серенький. Щенок был лайкой. Рос не по дням, а по часам. К трем месяцам чутье навострилось — лучше не надо. Наши дети живут на третьем этаже. Только кто-нибудь из нас на первом этаже откроет дверь и войдет в подъезд, Грей сначала прыгает от радости, потом обежит всю квартиру, потом, уткнувшись носом в дверь, ждет, когда раздастся звонок. А чужие вверх-вниз по лестнице ходят — он и ухом не ведет.
Как потеплело, отвезли мы Серенького на дачу, но вскоре пришлось посадить на привязь. И не посадили бы, да шастает по округе, всех соседей изводит. Он крепко обиделся, положил голову на передние лапы и весь день скулил и плакал, если кто мимо проходил, головы не поднимал и на нас не смотрел. “Как же так получается? Почему люди, которых я люблю, которым предан телом и душой, посадили меня на цепь? Какая на мне вина? Я верен им беспредельно. А они? Еще притворяются, что любят. По голове, по спине гладят, за шею теребят, ласкают. Значит, так они меня обманывают?” Такого предательства двуногих его щенячья душа понять не могла.
Но, оказывается, не только люди к неволе привыкают, но и собаки. К вечеру Грей ожил и, когда кто-то проходил мимо, вставал на задние лапы и пытался обнять.
Иногда по будням мы все уезжаем по своим делам в город, и до самого вечера Грей остается один на привязи. К нашему возвращению он уже весь истомится от тоски. Если ночью в дом пустим, покоя не дает, все балуется, резвится. Вскочит спозаранок и носится по всей даче. А если на цепи оставишь ночевать, уже на рассвете начинает жаловаться.
Однажды, на глазах у Грея, у нас с Раузой возник такой разговор.
— Надо что-то делать, — сказала Рауза, — не такие мы люди, чтобы собаку держать, как положено за ней смотреть. И в городе, если детям надо куда-то ехать, оставить не на кого. Только животное мучаем.
— Может, в Кляшево какому-нибудь охотнику отдадим, если дети не будут против? Тогда откладывать нельзя: еще крепче привяжутся, и Тимербулату расставаться будет совсем трудно, — поддержал я.
Грей сидел рядом и слушал наш разговор. Но кроме него за дубом строгал стрелу наш девятилетний внук, он тоже все слышал. Об этом мы узнали позже. Вечером, когда навестить нас приехал его отец, он отправил с ним в заклеенном конверте такое письмо: “Мамочка! Дедушка с бабушкой хотят Грея отправить куда-то. Будут нас троих уговаривать. Не знаю, что и делать. Голова уже идет кругом. Пришли ответ. Тимербулат”.
Пришли к такому решению: до осени подержим Грея на даче, а уж там, ничего не поделаешь, придется подарить его какому-нибудь охотнику. До тех пор, пока и сами не переберутся на дачу, будут держать Грея в городе. Увезли его, а на следующий день я уехал по делам в Москву. Вернулся через неделю. Олег встретил меня в аэропорту. Настроение его показалось мне подавленным.
— Что случилось? — спросил я.
— Грей умер, — ответил он. — Как вы уехали, проболел два дня и умер.
У меня сердце похолодело. Чувство вины черным туманом заползло в грудь. Словно безгрешное это существо так сказало: “Вы хотели избавиться от меня. А я с вами расставаться, в чужие руки уходить не хотел. Я вас сам от самого себя избавляю. Оно и лучше… еще не узнав мук и унижений этого мира, оставить его”. За ошейник нас простил, а что к чужим людям отправят, вынести не смог.
У язычников было такое поверье: порою, когда хозяину угрожает смерть, верный пес принимает ее на себя. Будучи в тот раз в Москве, я переходил улицу и чуть не попал под машину. Дня и часа теперь уже не помню…
Из рода космонавтов был Грей. Мне и поныне чудится, будто летит он где-то там, в далеких далях.
*****
Катаев Валентин
Сын полка (отрывок)
Опустошив котелок, Ваня насухо вытер его коркой. Этой же коркой он обтер ложку, корку съел, встал, степенно поклонился великанам и сказал, опустив ресницы:
— Премного благодарны. Много вами доволен.
— Может, еще хочешь?
— Нет, сыт.
— А то мы тебе еще один котелок можем положить, — сказал Горбунов, подмигивая не без хвастовства. — Для нас это ничего не составляет. А, пастушок?
— В меня уже не лезет, — застенчиво сказал Ваня, и синие его глаза вдруг метнули из-под ресниц быстрый, озорной взгляд.
— Не хочешь — как хочешь. Твоя воля. У нас такое правило: мы никого насильно не заставляем, — сказал Биденко, известный своей справедливостью.
Но тщеславный Горбунов, любивший, чтобы все люди восхищались жизнью разведчиков, сказал:
— Ну, Ваня, так как же тебе показался наш харч?
— Хороший харч, — сказал мальчик, кладя в котелок ложку ручкой вниз и собирая с газеты «Суворовский натиск», разостланной вместо скатерти, хлебные крошки.
— Верно, хороший? — оживился Горбунов. — Ты, брат, такого харча ни у кого в дивизии не найдешь. Знаменитый харч. Ты, брат, главное дело, за нас держись, за разведчиков. С нами никогда не пропадешь. Будешь за нас держаться?
— Буду, — весело сказал мальчик.
— Правильно, и не пропадешь. Мы тебя в баньке отмоем. Патлы тебе острижем. Обмундирование какое-нибудь справим, чтоб ты имел надлежащий воинский вид.
— А в разведку меня, дяденька, будете брать?
— Ив разведку тебя будем брать. Сделаем из тебя знаменитого разведчика.
— Я, дяденька, маленький. Я всюду пролезу, — с радостной готовностью сказал Ваня. — Я здесь вокруг каждый кустик знаю.
— Это и дорого.
— А из автомата палить меня научите?
— Отчего же. Придет время — научим.
— Мне бы, дяденька, только один разок стрельнуть, — сказал Ваня, жадно поглядев на автоматы, покачивающиеся на своих ремнях от беспрестанной пушечной пальбы.
— Стрельнешь. Не бойся. За этим не станет. Мы тебя всей воинской науке научим. Первым долгом, конечно, зачислим тебя на все виды довольствия.
— Как это, дяденька?
— Это, братец, очень просто. Сержант Егоров доложит про тебя лейтенанту Седых. Лейтенант Седых доложит командиру батареи капитану Енакиеву, капитан Енакиев велит дать в приказе о твоем зачислении. С того, значит, числа на тебя и пойдут все виды довольствия: вещевое, приварок, денежное. Понятно тебе?
— Понятно, дяденька.
— Вот как оно делается у нас, разведчиков… Погоди! Ты это куда собрался?
— Посуду помыть, дяденька. Нам мать всегда приказывала после себя посуду мыть, а потом в шкаф убирать.
— Правильно приказывала, — сказал Горбунов строго. — То же самое и на военной службе.
— На военной службе швейцаров нету, — назидательно заметил справедливый Биденко.
— Однако еще погоди мыть посуду, мы сейчас чай пить будем, — сказал Горбунов самодовольно. — Чай пить уважаешь?
— Уважаю, — сказал Ваня.
— Ну и правильно делаешь. У нас, у разведчиков, так положено: как покушаем, так сейчас же чай пить. Нельзя! — сказал Биденко. — Пьем, конечно, внакладку, — прибавил он равнодушно. — Мы с этим не считаемся.
Скоро в палатке появился большой медный чайник — предмет особенной гордости разведчиков, он же источник вечной зависти остальных батарейцев.
Оказалось, что с сахаром разведчики действительно не считались. Молчаливый Биденко развязал свой вещевой мешок и положил на «Суворовский натиск» громадную горсть рафинада. Не успел Ваня и глазом мигнуть, как Горбунов бултыхнул в его кружку две большие грудки сахару, однако, заметив на лице мальчика выражение восторга, добултыхнул третью грудку. Знай, мол, нас, разведчиков!
Ваня схватил обеими руками жестяную кружку. Он даже зажмурился от наслаждения.
Он чувствовал себя, как в необыкновенном, сказочном мире. Все вокруг было сказочно. И эта палатка, как бы освещенная солнцем среди пасмурного дня, и грохот близкого боя, и добрые великаны, кидающиеся горстями рафинада, и обещанные ему загадочные «все виды довольствия», и даже слова «свиная тушенка», большими буквами напечатанные на кружке.
— Нравится? — спросил Горбунов, горделиво любуясь удовольствием, с которым мальчик тянул чай осторожно вытянутыми губами.
На этот вопрос Ваня даже не мог толково ответить.
Губы его были заняты борьбой с чаем, горячим, как огонь. Сердце было полно бурной радости оттого, что он останется жить у разведчиков, у этих прекрасных людей, которые обещают его постричь, обмундировать, научить палить из автомата.
Все слова смешались в его голове. Он только благодарно закивал головой, высоко поднял брови домиком и выкатил глаза, выражая этим высшую степень удовольствия и благодарности.
*****
Катаев Валентин
Флаг
Больше месяца горсточка храбрецов защищала осаждённый форт от беспрерывных атак с моря и воздуха. Боеприпасов и продовольствия становилось всё меньше.
И вот наступила страшная минута. Снарядов больше нет. Запас продовольствия на одни сутки. В тот день немецкий истребитель сбросил вымпел с ультиматумом. Командир отвинтил крышку с алюминиевого цилиндра, вытащил бумагу, свёрнутую трубкой, и прочитал: «Вы окружены со всех сторон. Предлагаю вам капитулировать. Условия капитуляции: весь гарнизон форта без оружия идёт на площадь возле кирхи. Ровно в шесть часов по среднеевропейскому времени на вершине кирхи должен быть выставлен белый флаг. За это я обещаю вам подарить жизнь. В противном случае – смерть. Командир немецкого десанта контр-адмирал фон Эвершарп».
Всю ночь гарнизон форта шил флаг. Незадолго до рассвета флаг размером по крайней мере в шесть простынь был готов. Моряки в последний раз побрились, надели чистые рубахи и один за другим, с автоматами на шее и карманами, набитыми патронами, стали выходить по трапу наверх.
Фон Эвершарп стоял на боевой рубке. Над силуэтом рыбачьего посёлка подымался узкий треугольник кирхи с чёрным прямым крестом, врезанным в пасмурное небо. Большой флаг развевался на шпиле. В утренних сумерках он был совсем тёмный, почти чёрный. Фон Эвершарп отдал приказ, и флотилия десантных шлюпок и торпедных катеров направилась к острову. Остров вырастал, приближался. Теперь уже простым глазом можно было рассмотреть кучку моряков, стоявших на площади возле кирхи. В этот миг показалось малиновое солнце. Оно повисло между небом и водой, верхним краем уйдя в длинную дымчатую тучу, а нижним касаясь зубчатого моря. Угрюмый свет озарил остров. Флаг на кирхе стал красным, как раскалённое железо.
–Чёрт возьми, это красиво, – сказал фон Эвершарп, – солнце хорошо подшутило над русскими. Оно выкрасило белый флаг в красный цвет, но сейчас мы опять заставим его побледнеть.
Десантные шлюпки выбросились на берег. Немцы бежали к форту. И вдруг подземный взрыв чудовищной силы потряс остров. Скалы наползали одна на другую, раскалывались. Их корёжило, поднимало на поверхность из глубины, из недр острова, и с поверхности спихивало в открывшиеся провалы.
–Они взрывают батареи! – крикнул фон Эвершарп. –Они нарушили условия капитуляции! Мерзавцы!
В эту минуту солнце медленно вошло в тучу. Красный свет, мрачно озарявший остров и море, померк. Всё вокруг стало монотонного гранитного цвета. Всё, кроме флага на кирхе.
Фон Эвершарп подумал, что он сходит с ума: вопреки всем законам физики, громадный флаг на кирхе продолжал оставаться красным. На сером фоне пейзажа его цвет стал ещё интенсивней. Тогда фон Эвершарп понял всё: флаг никогда не был белым, он всегда был красным. Он не мог быть иным. Фон Эвершарп забыл, с кем он воюет. Это не был оптический обман. Не солнце обмануло фон Эвершарпа – он обманул сам себя.
Фон Эвершарп отдал новое приказание – эскадрильи бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей поднялись в воздух. Торпедные катера, эсминцы и десантные шлюпки со всех сторон ринулись на остров. И посреди этого бушующего ада, окопавшись под контрфорсами кирхи, тридцать советских моряков выставили свои автоматы и пулемёты на все четыре стороны света.
Никто из них в этот страшный последний час не думал о жизни. Вопрос о жизни был решён. Они знали, что умрут, но, умирая, они хотели уничтожить как можно больше врагов. В этом состояла боевая задача, и они выполнили её до конца.
Осыпаемые осколками кирпича и штукатурки, выбитыми разрывными пулями из стен кирхи, с лицами, чёрными от копоти, залитыми потом и кровью, затыкая раны ватой, вырванной из подкладки бушлатов, советских моряков падали один за другим, продолжая стрелять до последнего вздоха.
Над ними развевался громадный красный флаг, сшитый большими матросскими иголками и суровыми матросскими нитками из кусков самой разнообразной красной материи, из всего, что нашлось подходящего в матросских сундучках. Он был сшит из заветных шёлковых платочков, из красных косынок, шерстяных малиновых шарфов, розовых кисетов, из пунцовых одеял, маек. Алый коленкоровый переплёт первого тома «Истории гражданской войны» был также вшит в эту огненную мозаику.
На головокружительной высоте, среди движущихся туч, он развевался, струился, горел, как будто незримый великан-знаменосец стремительно нёс его сквозь дым сражения вперёд, к победе.
*****
Качалков Сергей
Обман
Сергей Николаевич Плетёнкин вернулся домой, как обычно, в половине девятого. Он работал в сервисной мастерской, в самом центре города. Чтобы оправдать горючее, по дороге домой он делал остановку возле центрального рынка и подхватывал, если, конечно, повезёт, попутчика.
Сегодня ему несказанно повезло, душа от радости пела, и он, едва разувшись, даже не помыв руки, сразу же помчался на кухню рассказывать об удивительном происшествии.
Жена стояла возле раковины и мыла посуду. Дочь с недовольным видом допивала чай и, капризно оттопырив нижнюю губу, спрашивала:
–Мам, а почему нельзя?
–Потому что… – раздражённо отвечала мать. – Вон у отца отпрашивайся!
Плетёнкин нетерпеливо махнул рукой, прося тишины, и, взвизгивая от радости, чем всегда раздражал жену, начал рассказывать.
–Представляете, еду я сегодня мимо центрального рынка, тормозит меня какая-то женщина… Просит, чтобы я её подвёз до заводоуправления. Я гляжу: кожаное пальто, сапожки стильные, ну, и на лицо такая, видно, что ухоженная… Я сразу ей: триста!.. Она даже рот открыла. Ну, ничего, села, довёз я её до управления. Она выходит и даёт мне пятьсот рублей… Я такой: «Так, а вот сдачи-то у меня нет!» Она посмотрела на меня, пожала плечиками и говорит: «Ладно, сдачу оставьте себе!» Представляешь, как повезло!
–Да-а! Были бы все пассажиры такие! – протянула жена.
–Ты иди мой руки и давай садись ужинать…
Плетёнкин закрылся в ванной и начал намыливать руки, вновь и вновь прокручивая подробности всего происшедшего.
Густые чёрные волосы, тонкие пальцы с обручальным кольцом, слегка отрешённый взгляд… Такой взгляд бывает у людей, которые что-то потеряли, а теперь смотрят туда, где должна бы лежать пропавшая вещь, прекрасно зная, что там её не найдут.
И вдруг он вспомнил её! Это была Наташа Абросимова, она училась в параллельном классе. Конечно, она изменилась: была невидной дурнушкой, а теперь стала настоящей дамой, но тоскливое разочарование в глазах осталось.
Однажды в одиннадцатом классе он вызвался проводить её, вёл тихими улочками, чтобы их не видели вместе. У неё глаза светились от счастья, и, когда он попросил написать за него сочинение на конкурс «Ты и твой город», она тут же согласилась. Плетёнкин занял первое место, получил бесплатную путёвку в Петербург, а после этого уже не обращал внимания на очкастую дурнушку.
И только на выпускном балу, выпив шампанского, он в порыве слезливой сентиментальности попытался ей что-то объяснить, а она смотрела на него с той же усталой тоской, с какой смотрела и сегодня.
–Ну, получается, что я обманул тебя!
–Меня? – она улыбнулась. – Разве ты меня обманул?
–А кого же! – сказал он и глупо ухмыльнулся. Она молча ушла.
…Плетёнкин хмуро намыливал руки. Он подумал, что обязательно встретит её и вернёт ей двести, нет, не двести, а все пятьсот рублей… Но понял, что никогда не сделает этого.
–Ты чего там застрял? Всё стынет на столе! – потеряв терпение, крикнула из кухни жена.
«Разве ты меня обманул?» – вновь вспомнилось ему, и он поплёлся есть остывающий суп.
*****
Келер Владимир
Дорогой подарок
Учитель вошел в класс и сказал с таинственным видом:
- Угадайте, кого я сейчас встретил? Мука-чародея! Он куда-то спешил, но все же просил вам передать, что согласен исполнить заветное желание каждого. Напишите и дайте мне. Только не просите невозможного, невозможное умеют делать только люди.
Вскоре 32 листка с желаниями были в папке учителя, и урок пошел обычно. С увлечением учитель говорил, как красива наша Земля и прекрасны люди, населяющие планету.
Прошло с полгода. Дети часто вспоминали тот урок, и все ждали, когда начнут наконец сбываться их пожелания.
Кнут Хенинг просил "научиться плавать". Барахтаться-то в воде он умел, но это постоянно вызывало смех, и мальчик чувствовал себя уязвленным. Все его товарищи плавали превосходно.
Однажды Хенинг и его товарищи шли по краю плоской скалы, круто обрывающейся в море. Внезапно раздался крик, несшийся прямо из волн, накатывающихся на берег.
- Смотрите! - воскликнул один мальчик. - Кто-то тонет. Да он малыш! Вероятно, сорвался с берега.
Дети застыли в нерешительности: что делать? Порывами дул ветер, и море бушевало. Голова малыша то показывалась из волн, то снова исчезала, каждый раз все дальше и дальше. Даже отличный пловец рисковал бы сам погибнуть.
В море прыгнул Хенинг. Внезапно, ничего не сказав, может быть, не успев подумать. Один из мальчиков побежал за взрослыми, другие оставались неподвижными.
И произошло чудесное: Хенинг вытащил мальчугана. Некоторое время спустя он карабкался на берег с малышом, о котором все потом узнали, что ему шесть лет и зовут его Оле Андреас.
Было это недавно и было в самом деле в северной стране Норвегии. Земляки Кнута Хенинга поставили мальчику бронзовый памятник.
- Не умея хорошо плавать, девятилетний Кнут Хенинг, не раздумывая, бросился в море, чтобы спасти шестилетнего ребенка, - сказал учитель на открытии памятника.
- Мук-чародей сделал, о чем его просили, - воскликнула одна женщина, знавшая, как и многие, о пожеланиях детей. - Он научил мальчика отлично плавать.
- Он дал ему гораздо большее, - возразил учитель. - Он научил его мужеству. А у человека нет сокровища ценнее.

*****
Коваль Юрий
Вода с закрытыми глазами
С рассветом начался очень хороший день. Теплый, солнечный. Он случайно появился среди пасмурной осени и должен был скоро кончиться. Рано утром я вышел из дома и почувствовал, каким коротким будет этот день. Захотелось прожить его хорошо, не потерять ни минуты, и я побежал к лесу.
Я торопился, выбегал на поляны, заваленные опавшим листом, выбирался из болот на сухие еловые гривы. Я понимал, что надо спешить, а то все кончится. Хотелось не забыть этот день, принести домой его след.
Нагруженный грибами и букетами, я вышел на опушку, к тому месту, где течет из-под холма ключевой ручей.
      У ручья я увидел Нюрку. Она сидела на расстеленной фуфайке, рядом на траве валялся ее портфель. В руке Нюрка держала старую жестяную кружку, которая всегда висела на березке у ручья.
      - Закусываешь? - спросил я, сбрасывая с плеч корзину.
      - Воду пью, - ответила Нюрка. Она даже не взглянула на меня и не поздоровалась.
      - Что пустую воду пить? Вот хлеб с яблоком.
      - Спасибо, не надо, - ответила Нюрка, поднесла кружку к губам и глотнула воды. Глотая, она прикрыла глаза и не сразу открыла их.
      - Ты чего невеселая? - спросил я.
      - Так, - ответила Нюрка и пожала плечами.
      - Может, двойку получила?
      - Получила, - согласилась Нюрка.
      Она снова глотнула воды и закрыла глаза.
      - А домой почему не идешь?
      - Не хочу, - ответила Нюрка, не открывая глаз.
      - Хлеба не хочешь, домой не хочешь. Что ж, так и не пойдешь домой?
      - Не пойду. Так и умру здесь, у ручья.
      - Из-за двойки?
      - Нет, не из-за двойки, еще кое из-за чего, - сказала Нюрка и открыла наконец глаза.
      - Это из-за чего же?
      - Не твое дело.
      - Ну и ладно, - сказал я, обидевшись. - С тобой по-человечески, а ты... Ладно, я тоже тогда лягу и умру.
      Я расстелил на траве куртку, улегся и стал слегка умирать, поглядывая, впрочем, на солнце, которое неумолимо пряталось за деревья. Так не хотелось, чтоб кончался этот день.
      - Тебе-то из-за чего умирать? - спросила Нюрка.
      - Есть из-за чего, - ответил я. - Хватает.
      Я закрыл глаза и минут пять лежал молча, задумавшись, есть мне от чего умирать или нет. Выходило, что есть. Самые тяжелые, самые горькие мысли пришли мне в голову, и вдруг стало так тоскливо, что я забыл про Нюрку и про сегодняшний счастливый день, с которым не хотел расставаться. А день кончался. Давно уж миновал полудень, начинался закат. Облака, подожженные солнцем, уходили за горизонт. 
      - Ты бы заплакал, если б я умерла? - спросила вдруг Нюрка.
      Она по-прежнему пила воду мелкими глотками, прикрывая иногда глаза.
      - Да ты что, заболела, что ли? - забеспокоился наконец я. - Что с тобой?
      - Заплакал бы или нет?
      - Конечно, - серьезно ответил я.
      - А мне кажется, никто бы и не заплакал.
      - Вся деревня ревела бы. Тебя все любят.
      - За что меня любить? Что я такого сделала?
      - За то, что ты - хороший человек.
      - Ничего хорошего. А вот тебя любят, это правда. Если бы ты умер, тут бы все стали реветь.
      - А если б мы оба вдруг умерли, представляешь, какой бы рев стоял? - сказал я.
      Нюрка засмеялась.       - Это правда, - сказала она. - Рев был бы жуткий.
      - Давай уж поживем еще немного, а? - предложил я. - А то деревню жалко.
      Нюрка снова улыбнулась, глотнула воды, прикрыла глаза.
      - Открывай, открывай глаза, - сказал я, - пожалей деревню.
      - Так вкусней, - сказала Нюрка.
      - Чего вкусней? - не понял я.
      - С закрытыми глазами вкусней. С открытыми всю воду выпьешь - и ничего не заметишь. А так - куда вкусней. Да ты сам попробуй.
      Я взял у Нюрки кружку, зажмурился и глотнул. Вода в ручье была студеной, от нее сразу заныли зубы. Я хотел уж открыть глаза, но Нюрка сказала:       - Погоди, не торопись. Глотни еще.
      Сладкой подводной травой и ольховым корнем, осенним ветром и рассыпчатым песком пахла вода из ручья. Я почувствовал в ней голос лесных озер и болот, долгих дождей и летних гроз.
     Я глотнул еще раз и почувствовал запах совсем уже близкой зимы - времени, когда вода закрывает глаза.
*****
Коваль Юрий
Алый (отрывок)
Приехал на границу молодой боец по фамилии Кошкин. Был он парень румяный и весёлый.
Командир спросил:
- Как фамилия?
- Ёлки-палки, фамилия-то моя Кошкин, - сказал Кошкин.
- А при чём здесь ёлки-палки? - спросил командир и потом добавил: Отвечай ясно и толково, и никаких ёлок-палок. Вот что, Кошкин, - продолжал командир, - собак любишь?
- Товарищ капитан! - отвечал Кошкин. - Скажу ясно и толково: я собак люблю не очень. Они меня кусают.
- Любишь не любишь, а поедешь ты, Кошкин, учиться в школу собачьих инструкторов.
...Приехал Кошкин в школу собачьих инструкторов. По-настоящему она называется так: школа инструкторов службы собак. Старший инструктор сказал:
- Вот тебе щенок. Из этого щенка нужно сделать настоящую собаку.
- Чтоб кусалась? - спросил Кошкин.
Старший инструктор строго посмотрел на Кошкина:
- Да.
Кошкин осмотрел щенка. Щенок был небольшой, уши его пока ещё не торчали. Они висели, переломившись пополам. Видно, щенок только ещё начал прислушиваться к тому, что происходит на белом свете.
- Придумай ему имя, - сказал старший инструктор. - В этом году мы всех собак называем на букву "А" - Абрек, Акбар, Артур, Аршин и так далее. Понял?
- Понял, - ответил Кошкин.
Но по правде говоря, он ничего не понял. Тогда ему объяснили, что пограничники каждый год называют собак с какой-то одной буквы. Поэтому стоит сказать, как зовут собаку, и ты узнаешь, сколько ей лет.
Кошкин взял щенка под мышку и понёс его в казарму. Там он опустил его на пол, и первым делом щенок устроил большую лужу.
- Ну и щенок на букву "А"! С тобой не соскучишься.
Щенок, понятное дело, ничего на это не ответил. Но после того, как Кошкин потыкал его носом в лужу, кое-что намотал на ус. Вытерев нос щенку специальной тряпкой, Кошкин стал думать: "Как же назвать этого лоботряса? На букву "А", значит... Арбуз?.. Не годится. Агурец? Нет, постой, огурец - на букву "О"..."
Кошкин долго перебирал в уме все слова, какие знал на букву "А". Наконец он придумал ему имя и даже засмеялся от удовольствия. Имя получилось такое - Алый.
- Почему Алый? - удивлялись пограничники. - Он серый весь, даже чёрный.
- Погодите, погодите, - отвечал Кошкин. - Вот он высунет язык - сразу поймёте, почему он Алый.
Стал Кошкин учить Алого. А старший инструктор учил Кошкина, как учить Алого. Только ничего у них не выходило. Бросит Кошкин палку и кричит:
- Апорт!
Это значит: принеси.
А Алый лежит и не думает бегать за палкой. Алый так рассуждает: "Стану я бегать за какой-то палкой! Если б ты мне бросил кость или хотя бы кусок колбасы - понятно, я бы побежал. А так, ёлки-палки, я лучше полежу". Словом, Алый был лентяй. Кошкин был упорен.
- Что ж ты лежишь, голубчик? - говорил он Алому. - Принеси палочку.
Алый ничего не отвечал, а про себя хитро думал: "Что я, балбес, что ли? За палочкой бегать! Ты мне кость брось".
Но кости у Кошкина не было. Он снова кидал палку и уговаривал Алого:
- Цветочек ты мой аленький, лоботрясик ты мой! Принесёшь, ёлки-палки, палку или нет?!
Но Алый тогда поднимался и бежал в другую сторону, а Кошкин бежал за ним.
- Смотри, Алый, - грозился Кошкин, - хвост отвинчу!
Но Алый бежал всё быстрее и быстрее, а Кошкин никак не мог его догнать. Он бежал сзади и грозил Алому кулаком. Но ни разу он не ударил Алого. Кошкин знал, что собак бить - дело последнее.
Прошло несколько месяцев, и Алый подрос. Он стал кое-что понимать. Теперь уж, когда Кошкин бросал палку, Алый так рассуждал: "Хоть это и не кость, а просто палка, ладно уж - принесу".
Он бежал за палкой и приносил её Кошкину. И Кошкин радовался.
- Алый, - говорил он, - ты молодец. Вот получу из дому посылку - дам тебе кусок колбаски: пожуёшь.
Алый посылок ниоткуда не получал, но думал так: "Если б я получил посылку, я бы тебе, Кошкин, тоже отвалил бы чего-нибудь повкуснее".
В общем, жили они душа в душу и любили друг друга всё сильнее и сильнее. А это, что ни говорите, редко бывает.
*****
Коваль Юрий
Алый (отрывок)
...Однажды Кошкин посадил Алого в пограничную машину, где их уже ожидал старший инструктор. Алый сразу же хотел его укусить, но Кошкин сказал ему:
- Сидеть!
"Я, конечно, могу укусить и сидя, - подумал Алый, - но вижу, ёлки-палки, что этого делать не следует".
Машина немного потряслась на просёлочной дороге и остановилась у леса.
Кошкин и Алый выпрыгнули из кабины, а следом - старший инструктор. Он сказал:
- Товарищ Кошкин! Нарушена государственная граница. Ваша задача: задержать нарушителя!
- Есть задержать нарушителя! - ответил Кошкин как полагается. Потом он погладил Алого и сказал: - Ищи!
Кого искать, Алый сразу не понял. Он просто побежал по опушке леса, а Кошкин - за ним, а старший инструктор - за Кошкиным. Одной рукой Кошкин держал Алого на поводке, другой - придерживал автомат.
Алый пробежал немного вправо, потом немного влево и тут почувствовал запах - чужой и неприятный. Ого! Здесь прошёл человек! Трава, примятая его ногами, успела распрямиться. Но запах-то остался, и Алый рванулся вперёд. Он взял след.
Теперь они бежали по лесу, и ветки сильно хлестали Кошкина по лицу. Так всегда бывает, когда бежишь по лесу, не разбирая дороги.
Тот, кто прошёл здесь несколько часов назад, хитрил, запутывал след, посыпал его табаком, чтобы отбить у собаки охоту бежать за ним. Но Алый след не бросал.
Наконец они прибежали к небольшому ручью, и здесь Алый забеспокоился. Тот человек прошёл давно, и вода, которая имела его запах, утекла куда-то далеко вниз.
Теперь она пахла водорослями, камешками, проплывающим пескарём. И Алому захотелось поймать этого пескаря. Но пескарь спрятался под камень. Алый тронул камень, но оттуда выскочили сразу три пескаря.
Тут Кошкин увидел, что Алый ловит пескаря, и сказал:
- Фу!
Они перебрались на другой берег, и снова Алый почувствовал чужой запах.
Скоро они выскочили на открытую поляну и увидели того, за кем гнались.
Тот бежал, и оглядывался, и махал от страха руками, и рукава его одежды были ужасно длинными.
Кошкин бросил поводок, и Алый огромными прыжками стал нагонять нарушителя. Потом он прыгнул последний раз, пролетел по воздуху, ударил бегущего в спину и сшиб его с ног. Тот упал ничком и даже пошевелиться не мог, потому что Алый придавил его к земле.
Кошкин еле оттащил Алого за ошейник.
Тогда лежащий приподнялся и сказал:
- Ну и собачка у вас, товарищ Кошкин! Обалдеть можно!
Человек, за которым они гнались, был не кто иной, как приятель Кошкина и тоже пограничник. И всё это была пока учёба.
Старший инструктор сказал:
- Собака работала хорошо. За такую работу ставлю ей отметку четыре.
- За что же четыре? - спросил Кошкин. - Надо бы пять.
- За пескаря, - ответил старший инструктор.
"Проклятый пескарь!" - подумал Кошкин. Он хорошо знал, что пограничная собака не должна отвлекаться, когда идёт по следу.
Все сели в машину, чтобы ехать назад, а Кошкин достал из кармана отличный сухарик и сунул его Алому в пасть. И Алый, хрустя сухарём, подумал про старшего инструктора и про Володьку Есаулова: "Вам небось после такой беготни тоже хочется погрызть сухарика, да товарищ Кошкин не даёт".
*****
Короленко Владимир
Мороз (отрывок)
Мы ехали берегом Лены на юг, а зима догоняла нас с севера. Однако река упорно боролась с морозом: ближе к берегам она превращалась в застывшую безобразную грязно-белую массу, а в середине лёд всё ещё ворочался тяжёлыми, беспорядочными валами, скрывая от глаз застывающее русло, как одичалая толпа скрывает место казни.
И вот однажды с небольшого берегового мыса мы увидели среди тихо передвигавшихся ледяных глыб какой-то чёрный предмет, ясно выделявшийся на бело-жёлтом фоне.
− Ворона, – сказал один из ямщиков.
− Медведь, – возражал другой ямщик.
− Откуда же взяться медведю на середине реки? – спросил я у него.
− С того берега. В третьем годе медведица вон с того острова переправилась с тремя медвежатами. Нонче тоже зверь с того берега на наш идёт. (10)Видно, зима будет лютая…
Наш караван остановился у мыса, ожидая приближения заинтересовавшего всех предмета.
− А ведь это, братцы, козули, – сказал наконец один из ямщиков.
Действительно, это оказались две горные козы. Теперь уже ясно были видны их тёмные изящные фигурки среди настоящего ледяного кошмара. Одна из коз была побольше, другая поменьше. Мы предположили, что это были мать и дочь. Причём старшая явно руководила переправой. Вокруг них безжалостные льдины бились, сталкивались, вертелись и крошились; в промежутках что-то кипело и брызгало пеной, а нежные животные, насторожившись, стояли на ледяном куске, подобрав в одно место свои тоненькие ножки… Наверное, им было страшно, ведь их жизнь могла оборваться в любую секунду. Но, видимо, оставаться на том берегу им было ещё страшнее, раз они, так чудовищно рискуя, затеяли эту опаснейшую переправу.
Огромная льдина, плывшая впереди той, где стояли козы, стала как будто замедлять ход и начала разворачиваться, останавливая движение задних. От этого вокруг животных поднялся вновь целый ад разрушения и плеска. На мгновение два жалких тёмных пятнышка совсем было исчезли в этом хаосе, но затем мы их заметили на другой льдине. Опять собрав свои тоненькие дрожащие ножки, козы стояли, готовые к очередному прыжку. Это повторилось несколько раз, и каждый новый прыжок с рассчитанной неуклонностью приближал их к нашему берегу.
Когда льдина, на которой находились козы, подошла к роковому месту столкновения с берегом, у нас мороз по коже пробежал от страха за их судьбу: в таком аду из скопившихся ледяных масс выжить было сложно. Сухой треск, хаос обломков, вдруг поднявшихся кверху и поползших на обледенелые края мыса, – и два чёрных тела легко, как брошенный камень, метнулись на берег.
Мы, стоя на мысу, невольно заслоняли козам вольготный проход. Однако умное животное, решив бороться за жизнь до конца, ничуть не побоялось нас, врагов в будничной жизни, и не задумалось ни на минуту. Я заметил взгляд её круглых глаз, глядевших с каким-то странным доверием, и затем она понеслась сама и направила младшую прямо к нам. От такой смелости и решительности даже наша большая хищная собака Полкан, вместо того чтобы кинуться на добычу, сконфуженно посторонилась. И старшая коза, бережно загораживая собою младшую, пробежала мимо пса, бесстрашно коснувшись боком его шерсти…
− Эти бедные животные на наших глазах преодолели столько опасностей… Вот оно – желание жить, – задумчиво произнес Сокольский, наш случайный попутчик, когда мы вновь отправились в путь.
− А заметили ли вы, с каким самоотвержением старшая помогала младшей и как закрыла младшую от собаки? Вот оно – желание спасти… Всякий ли человек сделает это при таких обстоятельствах?
− Всякая мать, я думаю… – сказал я, улыбнувшись.

*****
Короленко Владимир
История моего современника (отрывок)
Кажется, я был в пятом классе, когда у нас появилось сразу несколько новых молодых учителей. Одним из первых появился Владимир Васильевич Игнато́вич — учитель химии. Это был модой человек, только что с университетской скамьи, с чуть заметными усиками, маленького роста, с пухлыми розовыми щеками, в золотых очках. В классе несколько робел, и лицо его часто заливал застенчивый румянец. Новый учитель обращался с нами вежливо, преподавал старательно, заданное спрашивал редко, к отметкам выказывал пренебрежение, уроки объяснял, как профессор, читающей лекцию.
Первым результатом его системы было то, что класс почти перестал учиться. Вторым — то, что ему порой начали слегка грубить.
Однажды, когда класс шумел и Игнато́вич напрасно надрывал свой мягкий голосок, одному из нас показалось, будто он называл нас стадом баранов. Другие учителя очень часто называли нас стадом баранов, а порой и хуже. Но то были другие. Они были привычно грубы, а мы привычно покорны. Игнато́вич же сам приохотил нас к другому обращению. Один из учеников, Заруцкий, очень хороший, в сущности, малый, встал среди шумевшего класса.
—Господин учитель, — сказал он громко, весь красный и дерзкий. — Вы, кажется, сказали, что мы стадо баранов. Позвольте вам ответить, что… в таком случае…
Класс вдруг затих так, что можно было слышать пролетевшую муху.
—Что в таком случае… Вы сами баран…
Стеклянная колбочка, которую держал в руках Игнатович, звякнула о реторту. Он весь покраснел, лицо его как-то беспомощно дрогнул от обиды и гнева. В первую минуту он растерялся, но затем ответил окрепшим голосом:
—Я этого не говорил… Вы ошиблись…
Простой ответ озадачил. В классе поднялся ропот, и в ту же минуту прозвенел звонок. Учитель вышел; Заруцкого окружили. Он стоял среди товарищей, упрямо потупившись и чувствуя, что настроение класса не за него. Сказать дерзость учителю, вообще говоря, считалось подвигом, и если бы он так же прямо назвал бараном одного из «старых», то совет бы его исключил, а ученики проводили бы его горячим сочувствием. Теперь настроение было недоуменно-тяжелое, неприятное…
—Свинство, брат! — сказал кто-то.
—Пусть жалуется в совет, — угрюмо ответил Заруцкий.
Для него в этой жалобе был своего рода нравственный выход: это сразу поставило бы нового учителя в один ряд с учителями старыми и оправдало бы грубую выходку.
—И пожалуется! — сказал кто-то.
—Конечно! Думаешь, спустит?
Этот вопрос стал центом в разыгравшемся столкновении. Прошло два дня, о жалобе ничего не было слышно. Прошел день совета… Признаков жалобы не было.
На следующий урок химии Игнатович явился несколько взволнованный; лицо его было серьезно, глаза чаще потуплялись, и голос срывался. Сквозь серьезность учителя проглядывала обида юноши, урок шел среди тягостного напряжения. Минут через десять Заруцкий, с потемневшим лицом, поднялся с места. Казалось, что при этом на своих плечах он поднимает тяжесть, давление которой чувствовалось всем классом.
—Господин учитель…  — с усилием выговорил он среди общей тишины. Веки у молодого учителя дрогнули под очками, лицо все покраснело. Напряжение в классе достигло высшего предела.
—Я… прошлый раз… — начал Заруцкий глухо. Затем, с внезапной резкостью, он закончил: —Я извиняюсь.
И сел с таким видом, точно сказал новую дерзость. Лицо у Игнатовича посветлело. Он сказал просто и свободно:
—Я говорил уже, господа, что баранами никого не называл.
Инцидент был исчерпан.
В первый раз такое столкновение разрешилось таким образом. «Новый» учитель выдержал испытание. Мы были довольны им и собою, потому что также в первый раз не воспользовались слабостью этого юноши, как воспользовались был слабостью кого-нибудь из «старых». Самый эпизод скоро изгладился из памяти, но какая-то ниточка своеобразной симпатии, завязавшейся межд. новым учителем и классом, осталась.

*****
Коэльо Пауло
Секрет счастья
Один торговец отправил своего сына узнать Секрет Счастья у самого мудрого из всех людей.
Юноша сорок дней шёл через пустыню и, наконец, подошёл к прекрасному замку, стоявшему на вершине горы. Там и жил мудрец, которого он искал.
Однако вместо ожидаемой встречи с мудрым человеком наш герой попал в залу, где всё бурлило: торговцы входили и выходили, в углу разговаривали люди, небольшой оркестр играл сладкие мелодии и стоял стол, уставленный самыми изысканными кушаньями этой местности. Мудрец беседовал с разными людьми, и юноше пришлось около двух часов дожидаться своей очереди.
Мудрец внимательно выслушал объяснения юноши о цели его визита, но сказал в ответ, что у него нет времени, чтобы раскрыть ему Секрет Счастья. И предложил ему прогуляться по дворцу и прийти снова через два часа.
— Однако я хочу попросить об одном одолжении, — добавил мудрец, протягивая юноше маленькую ложечку, в которую он капнул две капли масла. — Всё время прогулки держи эту ложечку в руке так, чтобы масло не вылилось.
Юноша начал подниматься и спускаться по дворцовым лестницам, не спуская глаз с ложечки. Через два часа он вернулся к мудрецу.
— Ну как, — спросил тот, — ты видел персидские ковры, которые находятся в моей столовой? Ты видел парк, который главный садовник создавал в течение десяти лет? Ты заметил прекрасные пергаменты в моей библиотеке?
Юноша в смущении должен был сознаться, что он ничего не видел. Его единственной заботой было не пролить капли масла, которые доверил ему мудрец.
— Ну что ж, возвращайся и ознакомься с чудесами моей Вселенной, — сказал ему мудрец. — Нельзя доверять человеку, если ты не знаком с домом, в котором он живёт.
Успокоенный, юноша взял ложечку и снова пошёл на прогулку по дворцу; на этот раз, обращая внимание на все произведения искусства, развешанные на стенах и потолках дворца. Он увидел сады, окружённые горами, нежнейшие цветы, утончённость, с которой каждое из произведений искусства было помещено именно там, где нужно.
Вернувшись к мудрецу, он подробно описал всё, что видел.
— А где те две капли масла, которые я тебе доверил? — спросил Мудрец.
И юноша, взглянув на ложечку, обнаружил, что всё масло вылилось.
— Вот это и есть тот единственный совет, который я могу тебе дать: Секрет Счастья в том, чтобы смотреть на все чудеса света, при этом никогда не забывая о двух каплях масла в своей ложечке.
*****
Крапивин Владислав
Деревянный кинжал
В тот вечер мы играли в войну. У нас были деревянные мечи и щиты из фанеры. На щитах каждый рисовал какой-нибудь знак – свой рыцарский герб. У меня был олень. Такой же, как на моей майке. Просто я ничего не мог придумать и срисовал этого оленя с майки. И получилось здорово – будто у меня и правда свой герб: на щите и на одежде…
В нашей армии было пять человек, а у противников шесть. Поэтому договорились, что мы будем укрываться в засадах, а они нас искать: у тех, кто прячется, всегда есть преимущество.
По сигналу мы разбежались. Я сразу кинулся в “ущелье”. Это заросший лопухами проход между глухой стеной дома и высоким сараем. Я знал, что очень скоро противники побегут через “ущелье” в соседний сквер – искать нас.
В проходе спрятаться было негде, но из-под крыши сарая торчала толстая жердь. Я закинул за спину щит, а меч сунул под резинку на шортах и стал взбираться. Скользкие сандалии срывались, меч царапал ногу, но все же я добрался до жерди. Ухватился за нее и повис, стал ждать рыцарей чужой армии.
Скоро они появились. Втроем. Пригибаясь, они шли гуськом и, конечно, вверх не взглянули. Когда предводитель оказался почти подо мной, я разжал пальцы. Вот уж в самом деле – как снег на голову! Противники и опомниться не успели: трах, трах! – я нанес одному два удара. Трах, трах – другому!
Мы всегда играли честно, без лишних споров. Два удара получил – значит, убит. Оба рыцаря надулись, но отошли в сторону. Зато третий, еще не задетый моим мечом, поднял щит и бросился в атаку.
Его звали Толик. Мне раньше казалось, что он слабенький, но сейчас я понял, какой это боец. Он был поменьше меня, но быстрый и такой смелый. К тому же он, видимо, рассердился и решил отомстить за двух своих соратников.
Он крепко насел на меня, и я отступил к выходу из “ущелья”. Но тут со двора кинулся мне на помощь Степка Шувалов. Вдвоем мы сразу оттеснили Толика в другой конец прохода, к овражку. Толик отступил на самый край и отбивался изо всех сил. Но что он мог сделать против нас двоих?
– Сдавайся, – сказал Степка.
Наш противник лишь глазами сверкнул из-за щита. И еще сильнее замахал мечом… Он, видимо, сильно устал: даже дышал со всхлипом. И я… в общем, я сделал шаг в сторону и опустил меч.
Толик замер на миг. Потом прыгнул между мной и Степкой и отбежал на несколько шагов.
Степка обалдело уставился на меня:
– Ты чего?
– Ничего… Он же сорваться мог.
– Ну и что? Сдавался бы.
– Он не сдастся, – сказал я.
– Ну и летел бы тогда!
– Летел бы? Сам попробуй! Думаешь, приятно?
– Ну так чего ж… – немного растерянно проговорил Степка. – Это же война…
– Война должна быть честная.
Я оглянулся на Толика. Он не убежал. Стоял с мечом наготове. Он не хотел уходить от боя!
Я подошел к нему и сказал:
– Ничья. Ладно?
Он кивнул
В это время вдалеке загремело пустое ведро – сигнал сбора обеих рыцарских армий.
– Степан! – окликнул я. – Скажи нашим, что я сегодня больше не играю. Мне пора.
Я взял меч и щит под мышку и зашагал к автобусной остановке.
Я прошел уже два квартала, как вдруг услышал:
– Женя!
Меня догонял Толик. Он подошел и сказал:
– А я вижу, ты в ту же сторону идешь… Нам по пути.
Мы пошли рядом.
Толик нерешительно сказал:
– А давай завтра, чтоб не против друг друга, а в одной армии…
– Конечно, давай! –обрадовался я. Мы стали разговаривать про завтрашнюю игру и незаметно дошли до автобусной остановки. Когда подошел автобус, Толик вдруг распахнул курточку и выдернул из-за ремешка небольшой деревянный кинжал. Протянул мне на открытой ладони:
– Хочешь?
У кинжала была красивая рукоятка – с мелким вырезанным узором. Конечно, я хотел такой. Но дело даже не в кинжале.
– Спасибо… Толик, – сказал я и взял кинжал. И, цепляясь своим рыцарским снаряжением за дверь, полез в автобус.
Дверь сразу закрылась. Я глянул через стекло и увидел, как Толик слегка поднял руку, словно хочет помахать и не решается. Тогда я несколько раз махнул кинжалом, и Толик быстро замахал в ответ. И я поехал…
*****
Крапивин ВладиславЖуравлёнок и молнии (отрывок)
В Журкиной комнатке между стенкой и высоким окном стоял узкий стеллаж. Мама сказала:
– Эти книги дедушка оставил тебе.
– Как это мне? – удивился Журка. – Почему же не всем?.. А те, другие?
– Те как раз нам всем. А эти именно тебе. Специально… Дедушка их очень любил.
Журка растерянно оглядел полки…
В соседней комнате стояли Пушкин и Джек Лондон, Купер и Катаев, "Легенда об Уленшпигеле" и "Алиса в стране чудес". А здесь? Он видел облезшие кожаные корешки без надписей, края разлохмаченных обложек. Некоторые книжки были совсем без корочек.
Мама вышла, а Журка потянул с полки книгу. Наугад. Откинул тонкий самодельный переплет… На грубой серой бумаге было отпечатано редкими старинными буквами:
ЖУРНАЛЪ
ПЕРВАГО ПУТЕШЕСТВIЯ РОССIЯН
вокругъ Земнаго шара
Санкт—Петербургъ
1816 
… Журка обвел глазами полки. Вскочил, выдернул сразу несколько книг. Оказалось, что это два тома "Путешествий" капитана Головнина, изданные в 1819 году, и сразу три "Робинзона". Один был совсем старинный – 1789 года – и назывался "Новый Робинзон". Второй носил название "Робинзон-младший". На титульном листе стоял 1853 год. Третий Робинзон оказался самый толстый, и Журка с восторженной дрожью увидел, что там не только всем известные приключения на необитаемом острове. Там еще и вторая часть – дальнейшие путешествия Робинзона. Журка даже и не знал, что есть на свете такая книга…
За открытым окном захлопал листьями, резко зашумел тополь. Влетели в комнату холодные брызги. Журка машинально отодвинулся и даже не понял, что начался дождь. Это брызгали волны, хлопали паруса и шумели ветры… Вошла мама.
– Давай-ка закроем окно. Кажется, будет гроза.
Мама плотно прикрыла створки, посмотрела на обложенного книгами Журку, улыбнулась и спросила:
– Нравится? Интересно?
Журка сперва рассеянно кивнул, потом поднял глаза.
– Ма… Тут не только интересно. Тут дело даже не в этом…
Она ласково наклонилась над ним:
– А в чем, Журавушка?
Но он не знал, как сказать. Как объяснить радостное замирание души, когда думаешь, что, может быть, эту книгу читал в палатке под Измаилом Суворов или в селе Михайловском Пушкин. Вот эти самые страницы. Эти самые буквы. И книги рассказывали им то же самое, что ему, Журке. Они были как люди, которые за одну руку взяли Журку, а за другую тех, кто жил сто и двести лет назад. Тех, кто ходил в атаку под Бородином, писал гусиными перьями знаменитые поэмы, дрался стальными блестящими шпагами на дуэлях.
– Мама, я не знаю… – Он помолчал и чуть не сказал про книги: "Они живые". Но отчего-то застеснялся.
Мама его поняла. И пошла по своим делам.
А Журка опять потянулся к полкам и взял самую прочную и новую на вид книгу с золотыми узорами на корешке. Это оказались "Три мушкетера". Журка обрадовался начал перелистывать, разглядывая картинки…
И увидел между страницами узкий белый конверт.
Видимо, дедушка решил, что, если все другие книги покажутся Журке неинтересными, то "Мушкетеров" он все равно пролистает до конца.
Тем же прямым почерком, каким раньше дед писал короткие поздравления на открытках, на конверте было выведено:
Юрику. 
Журка оторвал у конверта край. Развернул большой тонкий лист…
"Журавлик!
Книги на этих полках – тебе.
Это старые мудрые книги, в них есть душа. Я их очень любил. Ты сбереги их, родной мой, и придет время, когда они станут твоими друзьями.
Малыш мой крылатый, ты не знаешь, как я тебя люблю. Жаль, что мы виделись так редко. В эти дни я все время вспоминаю тебя. Чаще всего, как я рассказываю тебе про свое детство и большого змея.
Этот летучий змей почему-то снится мне каждую ночь. Будто я опять маленький, и он тащит меня в легкой тележке сквозь луговую траву, и я вот-вот взлечу за ним.
Жаль, что так быстро оборвалась тонкая бечева…
В детстве я утешал себя, что змей не упал за лесом, а улетел в далекие края и когда-нибудь вернется. И его бумага будет пахнуть солеными брызгами моря и соком тропических растений. Наверно, потому я к старости и стал собирать эти книги: мне казалось, что они пахнут так же.
Журка, вспоминай меня, ладно? Ты вспоминай, как мы расклеивали в твоем альбоме марки, говорили о кораблях и созвездиях, а вечерами смотрели на поезда.
И учись летать высоко и смело.
Ты сумеешь. Если тяжело будет – выдержишь, если больно – вытерпишь, если страшно – преодолеешь. Самое трудное знаешь, что? Когда ты считаешь, что надо делать одно, а тебе говорят: делай другое. Но если будет в тебе хоть капелька сомнения, если в глубине души осталась крошка уверенности, что прав ты, а не они, делай по-своему. Не оправдывай себя чужими правильными словами.
Прости меня, я, наверно, длинно и непонятно пишу… Нет, ты поймешь. Ты у меня славный, умница. Жаль, что я тебя, кажется, больше никогда не увижу.
Журка дочитал письмо и сразу, не сдерживаясь, заплакал. Его резанули тоска и одиночество, которые рвались из этого письма. И любовь к нему, к Журке, о которой он не знал. И ничего нельзя уже было сделать – ни ответить лаской, ни разбить одиночество…
*****
Кривин Феликс
Рассказ о лесорубе, которому до всего было дело
В старину в одном городе люди потеряли улыбку...
Уверяю вас, что это очень страшно, гораздо страшнее, чем кажется на первый взгляд.
Никто не знал, откуда взялась эта загадочная болезнь, и местные светила науки изо дня в день изучали причины ее возникновения.
- Очевидно, это что-то желудочное, - говорил доктор Касторка.
- Нет. Нет, нет... Скорее это явление простудного характера, - возражал ему доктор Стрептоцид.
- Чепуха! - категорически заявлял профессор Пенициллин. (Злые языки утверждали, что именно это магическое слово принесло ему профессорство.)
Между тем болезнь с каждым днем принимала все более угрожающий характер. Люди забыли о весне, о солнце, о друзьях, и на улицах вместо приветливых и дружелюбных слов только и слышалось:
- Не твое дело! Не суй свой нос! Иди своей дорогой!
И как раз в это трудное время с гор спустился молодой Лесоруб. Подходя к городу, он увидел человека, который барахтался в реке, силясь выбраться на берег.
- Тонешь? - спросил Лесоруб, собираясь броситься на помощь.
- Не твое дело, - мрачно ответил утопающий и ушел под воду.
Лесоруб больше не стал тратить время на разговоры, а бросился в реку и вытащил человека на берег.
- Ты что же это сопротивляешься, когда тебя спасать хотят? Смотри, чудак, так и утонуть недолго.
- Да кто ж тебя знал, что ты всерьез спасать надумал? У нас это не принято.
Пожал плечами Лесоруб и отправился в город. На одной из улиц дорогу ему преградила огромная толпа народа. В центре толпы маленький старичок трудился над опрокинутой телегой и никак не мог поставить ее на колеса.
- Давай-ка, дед, вместе! - сказал Лесоруб. - Одному-то тебе не под силу.
- Не твое дело, - буркнул старик, не поднимая головы.
- Ишь ты, гордый какой, - засмеялся Лесоруб. - У меня- то сил побольше твоего. А вдвоем не справимся - люди подсобят: вон их сколько собралось тебе на подмогу.
При этих словах толпа начала расходиться. Задним уйти было легко, а передним - труднее, и они волей-неволей взялись помогать старику.
Вскоре в городе только и разговоров было что о молодом Лесорубе.
Говорили, что он во все вмешивается, о каждом хлопочет, что ему до всего дело. Сначала к этому отнеслись с улыбкой (это была первая улыбка, появившаяся в городе за время эпидемии), а потом многие захотели составить Лесорубу компанию, потому что он был веселый парень и делал интересное дело.
Однажды утром профессор Пенициллин выглянул в окно, и слово 'чепуха' застряло у него в горле: на улице он увидел сотни улыбающихся лиц. Однако борьба с эпидемией была в плане работы больницы на весь следующий год, поэтому профессор решил закрыть глаза на факты. Он уже открыл рот, чтобы сказать: 'Не мое дело', но его перебил Лесоруб, который как раз в это время входил в Зал заседаний:
- Пожалуйста, профессор, не произносите этой фразы: ведь она и есть причина заболевания, которую вы так долго искали.
Так кончилась эпидемия.
Лишь только у жителей города исчезла из употребления фраза 'Не твое дело', к ним тотчас вернулась улыбка, они стали веселыми и счастливыми.
А Лесоруб ушел в горы - у него там было много работы.
*****
Кривин Феликс
Два камня
У самого берега лежали два камня - два неразлучных и давних приятеля. Целыми днями грелись они в лучах южного солнца и, казалось, счастливы были, что море шумит в стороне и не нарушает их спокойного и мирного уюта.
Но вот однажды, когда разгулялся на море шторм, кончилась дружба двух приятелей: одного из них подхватила забежавшая на берег волна и унесла с собой далеко в море.
Другой камень, уцепившись за гнилую корягу, сумел удержаться на берегу и долго не мог прийти в себя от страха. А когда немного успокоился, нашел себе новых друзей. Это были старые, высохшие и потрескавшиеся от времени комья глины. Они с утра до вечера слушали рассказы Камня о том, как он рисковал жизнью, какой подвергался опасности во время шторма. И, ежедневно повторяя им эту историю, Камень в конце концов почувствовал себя героем.
Шли годы... Под лучами жаркого солнца Камень и сам растрескался и уже почти ничем не отличался от своих друзей - комьев глины.
Но вот набежавшая волна выбросила на берег блестящий Кремень, каких еще не видали в этих краях.
- Здравствуй, дружище! - крикнул он Растрескавшемуся Камню.
Старый Камень был удивлен.
- Извините, я вас впервые вижу.
- Эх, ты! Впервые вижу! Забыл, что ли, сколько лет провели мы вместе на этом берегу, прежде чем меня унесло в море?
И он рассказал своему старому другу, что ему пришлось пережить в морской пучине и как все-таки там было здорово интересно.
- Пошли со мной! - предложил Кремень. - Ты увидишь настоящую жизнь, узнаешь настоящие бури.
Но его друг. Растрескавшийся Камень, посмотрел на комья глины, которые при слове "бури" готовы были совсем рассыпаться от страха, и сказал:
- Нет, это не по мне. Я и здесь прекрасно устроен.
- Что ж, как знаешь! - Кремень вскочил на подбежавшую волну и умчался в море.
...Долго молчали все оставшиеся на берегу. Наконец Растрескавшийся Камень сказал:
- Повезло ему, вот и зазнался. Разве стоило ради него рисковать жизнью? Где же правда? Где справедливость?
И комья глины согласились с ним, что справедливости в жизни нет.
*****
Кривин Феликс
Художник
Жил на свете Художник.
Однажды, еще в детстве, он нарисовал портрет старика. Старика этого он выдумал, но на портрете старик получился совсем как живой. Маленький Художник никак не мог расстаться со своей работой: он все что-то добавлял, подмалевывал и так увлекся, что старику это надоело. Он сошел с портрета и сердито сказал:
— Довольно! Ты меня совсем замучаешь!
Маленький Художник растерялся: ему не приходилось прежде иметь дело со стариками, которые сходят со своих портретов.
— Кто вы такой? — спросил он. — Может быть, колдун?
— Нет, не то!
— Фокусник?
— Не то!
— Ага, теперь я понимаю, — догадался мальчик. — Вас, вероятно, зовут Нето. Только я, признаться, никогда не слыхал такого имени.
— На этот раз ты угадал, — сказал старик. — Меня действительно так зовут. И знаешь почему? Все, кто имеет со мной дело, считают, что я — это совсем не то, что им нужно.
— А какие у вас дела? — спросил мальчик.
— Ну, — важно ответил старик, — работы у меня достаточно. Все лучшее, что создано на земле человеком, — создано при моем участии. Когда-нибудь ты это поймешь.
И старик удалился на свой холст.
Маленький Художник теперь уже не осмеливался прикасаться к нему. Он спрятал портрет старика и вскоре о нем забыл.
Шли годы. Маленький Художник вырос и стал настоящим Художником. Его искусство признали и полюбили, его картины украшали залы лучших картинных галерей. Многие завидовали Художнику — его славе, его успеху, считали Художника счастливым человеком.
А на самом деле это было не так.
Художник был недоволен своими картинами. Они доставляли ему радость лишь тогда, когда он над ними работал. А кончалась работа — и возникали сомнения. Каждая новая картина казалась ему неудачей.
Однажды, вернувшись домой с очередной выставки своих картин, он долго не мог уснуть. Он перебирал в уме картины, и ему было досадно за людей, которые ими восхищались.
— Не то, все не то! — воскликнул Художник. И вдруг перед ним появился старик. Это был тот старик, которого Художник нарисовал в детстве.
— Здравствуй, — сказал старик, — ты меня, кажется, звал?
— Кто вы такой? — удивился Художник.
— Ты, видно, меня не узнал, — огорчился старик. — Вспомни портрет, который ты когда-то нарисовал.
— Не говорите мне о моих работах, — попросил Художник. — Ничего у меня с ними не получается, сколько ни бьюсь. И почему только всем нравятся мои картины?
— Как это всем? — возразил старик. — Мне, например, не особенно нравятся.
— Вам не нравятся мои картины?
— А что ж тут такого? Ведь тебе они тоже не нравятся.
Очень расстроил Художника этот разговор. Правда, он и раньше критически относился к своим работам, но его утешало то, что он в этих суждениях одинок и, может быть, ошибается.
Никогда еще Художник не работал так напряженно. Новые картины принесли ему еще большую славу и окончательно развеяли все сомнения.
«Если бы старик увидел эти картины, — думал он, — они бы, наверно, ему понравились».
Но старик больше не появлялся.
Прошло еще много лет.
И вот однажды Художник, уже больной и старый, роясь в своих архивах, нашел портрет старика.
«Что это за рисунок? — подумал он. — Я его совсем не помню».
— Ты меня опять не узнал, — сказал старик, сходя со своего портрета. Я все ждал, что ты меня позовешь, но ты так и не позвал. Ты, видно, вполне доволен своей работой и поэтому забыл про старика Нето, который один может помочь создать что-нибудь путное. Вот перед тобой твои картины — посмотри на них моими глазами.
И вдруг все картины словно преобразились. Художник смотрел на них и не верил, что это им он посвятил всю свою жизнь.
— Что это! — крикнул он. — Разве это мои картины? Нет, это не то! Не то! Не то, не то, не то!
— Ты зовешь меня, — грустно сказал старик. — Но теперь уже поздно. К сожалению, поздно.
*****
Крюкова Тамара
Волшебная сила слова
В нашем первом «А» самая лучшая учительница в школе. Она всегда рассказывает нам что-нибудь интересное. Сегодня она говорила про волшебную силу слова и о том, как словом можно вылечить человека от болезней. Но когда она сказала, что словом можно убить, я не удержался и вставил:
— Это могут только колдуны. Для этого надо знать специальное заклинание.
— Ничего подобного. Убить можно самым простым словом, — возразила учительница.
— Как это? — не поверил я.
— Очень просто. Иногда от обидных слов человеку становится так больно, что он может заболеть и даже умереть, — пояснила учительница и с улыбкой добавила: — Так что прежде чем что-то сказать, сначала хорошенько подумай.
И я подумал. Про Борьку из восьмого «Б». Он был известным рэкетиром. Стоило ему появиться на этаже, где учатся младшие классы, как нужно было уносить ноги, потому что если попал в лапы к Борьке, то держись! Приходилось выворачивать карманы и прощаться с деньгами. При отсутствии денег можно было откупиться конфетами. Хуже всего, если не было ни того, ни другого. Тогда Борька давал по шее, как он говорил: «За моральный ущерб».
У Борьки были такие кулачищи, что с ним никто не связывался. Но если можно убить словом, то это меняло дело. Я живо представил себе, как произношу заветное слово, и поверженный Борька бревном падает к моим ногам. Я, конечно, не хотел его убить до смерти, но проучить Борьку стоило. Чем больше я об этом размышлял, тем заманчивее казалась эта идея.
Наконец я окончательно созрел для того, чтобы стать киллером. На уроках мои мысли были заняты предстоящим делом. Учительница даже несколько раз делала мне замечания. В другой раз я огорчился бы, но сейчас для меня главное было — не растерять бойцовский дух.
На большой перемене я увидел Борьку. Он по-хозяйски шёл по коридору, высматривая жертву. Ребята старались улизнуть или жались к стенкам, и только я гордо стоял посреди коридора, стойко, как батарейка «Энерджайзер». Борька, не спеша, подошёл ко мне, но не успел и рта открыть, как я выпалил:
— Борька, ты урод! Лох вислоухий!
Даже если бы я двинул Борьке кулаком в глаз, он и то удивился бы меньше. Мои слова явно возымели действие. На Борьку напал столбняк. Он стоял и молча лупал на меня глазами. Я понял, что такого бугая парой слов не свалить. Нужно сказать что-нибудь покрепче. И я сказал:
— До каких пор ты будешь нас обирать? Ты всех уже достал, рэкетир вонючий.
Тут Борька взревел. Я почувствовал, что оторвался от пола и завис в воздухе. В этот миг я понял, что при помощи слова можно не только убить, но и кончить жизнь самоубийством. Тогда я собрал последние силы и произнёс магические слова:
— Никакой ты не крутой. Тебе только с маленькими связываться, трус несчастный!
Это меня спасло. А после я окончательно убедился в волшебной силе слова. Меня вдруг окружили все ребята.
— Молодец! Ну ты силён! Здорово ты его отделал. Досталось ему, — неслось со всех сторон.
Но вот что удивительно, я до Борьки даже пальцем не дотронулся, а оказывается, ему от меня досталось.
Что и говорить, слово — сильная вещь. Главное — уметь им пользоваться с умом.
*****
Крюкова Тамара
Круговорот вещей в природе
Сегодня наш шестой «Б» дежурил по школе. Нам с другом достался пост в столовой.
Сначала мы даже обрадовались, но на большой перемене поняли, какое у нас ответственное место. Возле дверей буфета началась такая толчея, будто ребята собирались брать его штурмом.
Я посторонился, чтобы оценить обстановку, и тут меня прямо передёрнуло от возмущения. Какой-то мелкаш из первого класса ухитрился пронырнуть без очереди вперёд и втихаря лез к прилавку. Пора было приступить к своим обязанностям блюстителя порядка.
Придав лицу суровое выражение, я направился приструнить нарушителя, но неожиданно меня опередил юркий третьеклассник. Он схватил первоклашку за шкирку, вытащил из очереди и зажал у стены. Остолбенев от такой наглости, я наблюдал, как хулиган отобрал у первачка деньги, дал ему затрещину и сам полез к прилавку. Я обалдел. Ну и нахальная пошла молодёжь! Теперь уже навести порядок было для меня делом чести.
Схватив распоясавшегося третьеклашку за шкирку, я вытащил его из очереди и припёр к стенке. То ли при виде повязки дежурного, то ли под впечатлением от моего кулака, он благоразумно решил не упираться.
— Постыдился бы обижать маленьких! — грозно сказал я. — А ну гони сюда бабки и не мечтай проникнуть к стойке, пока я здесь дежурю. Усёк?
Притихший нарушитель молча кивнул и как миленький протянул мне деньги.
— А теперь брысь! — скомандовал я и, прежде чем он успел удрать, влепил ему хорошую затрещину, чтобы неповадно было.
Довольный проведённой операцией, я с видом победителя оглядел очередь и тут почувствовал, что тоже проголодался. Что и говорить, дежурить в столовой — дело нешуточное. Это вам не по коридорчикам ходить. Самое время было подкрепиться, не всё же нарушителей ловить.
Я начал протискиваться к прилавку, но вдруг кто-то схватил меня за шкирку, выволок из очереди и припёр к стенке. Увидев перед своим носом увесистый кулак десятиклассника, я сопротивляться не стал. Я же не тупой.
— Постыдился бы обижать маленьких! — рявкнул старшеклассник. — А ну гони сюда бабки, и чтоб я духу твоего возле прилавка не видел. Усёк?
Чего ж тут не понять? Я безропотно отдал ему деньги и хотел по-тихому улизнуть, но не тут-то было. Этот Годзилла мне всё-таки отвесил затрещину.
— Чтоб неповадно было, — процедил он.
Молча проглотив обиду, я смотрел, как рэкетир из десятого купил булку с соком и направился к столику.
«Конечно, где же на такого бугая управу найти», — мрачно подумал я и тут, к своему удивлению, увидел, как он подошел к плачущему первачку и отдал ему булку вместе с соком.
Вот так и происходит круговорот вещей в природе.
*****
Крюкова Тамара
Вампир из 9 «б»
Всё началось с того, что я разглядывал учебник моего старшего брата Юрки. На одной картинке был нарисован скелет.
— Это что! У нас в кабинете биологии в шкафу настоящий стоит, — похвалился Юрка.
— Да ну? А откуда он взялся? — заинтересовался я.
— Будешь много знать — скоро состаришься, — ухмыльнулся Юрка.
Этим бы всё и кончилось, но на следующий день Юрка пожаловался своему Другу по телефону: «С этой контрольной у меня биологичка столько крови попила».
Когда Юрка закончил говорить, я не удержался и спросил:
— А у вас учительница — вампир, что ли?
— Не болтай глупостей. Без тебя тошно, — отрезал Юрка и уткнулся в учебник.
Когда он в таком настроении, лучше к нему не приставать. Я покорно уселся рисовать, но вдруг меня осенило. Если учительница пила Юркину кровь, значит, он тоже стал вампиром. То-то он так разозлился. А уж когда папа принёс из проявки фотографии и на одной у Юрки глаза были красными, точь-в-точь как в фильме ужасов, я решил, что пора предупредить родителей. Улучив момент, когда Юрки не было дома, я подошёл к маме:
— Мам, ты только не волнуйся. Я хочу тебе сказать одну очень важную вещь. Но ты, главное, не нервничай.
— Что ты опять натворил? — насторожилась мама.
— Юрка — вампир. Видишь, какие у него глаза красные?
— Дурачок, это просто свет так падает.
— Нет, мам, не свет. У них в школе в шкафу скелет спрятан, потому что учительница — тоже вампир. — Я пытался убедить маму, но она только покачала головой.
— А по-моему, надо меньше ужастиков смотреть.
Я понял, что ждать помощи — только терять время. Нужно было действовать самому. Я знал три верных средства: серебряные пули, осиновый кол и чеснок. Ни пуль, ни кола у меня не было, но даже если бы и были, вряд ли я смог бы ими воспользоваться. Все-таки Юрка — неплохой брат. Он часто со мной играл и даже брал гулять с большими ребятами. Лучше, чтобы он сам во всем признался.
За ужином я нарочно попросил у мамы чеснока. Как я и ожидал, Юрка от чеснока отказался. Мои подозрения подтверждались. Наевшись чеснока, я решил обезопаситься на ночь. Брат или не брат, а спать с вампиром в одной комнате — занятие не для слабонервных. Я взял несколько крупных долек чеснока и, пока никто не видел, как следует натёр ими кровать и паркет вокруг. Стоило Юрке зайти в комнату, как он тотчас вышел и сказал:
— Мам, зачем ты разрешаешь этому скунсу на ночь чеснок есть? Он всю комнату протушил. Я с ним спать не могу. Можно я лягу на диване в гостиной?
Спать в гостиной мама Юрке не разрешила. Я понял, что сегодня — решающая ночь. Главное — не уснуть. Я лежал и изо всех сил таращился в потолок. Я не знаю, сколько времени прошло и когда я задремал, но вдруг я проснулся. Открыв глаза, я увидел, как Юрка встаёт с постели. В свете луны он казался очень бледным. У меня от ужаса поползли по спине мурашки, и я повыше натянул на нос одеяло. Услышав шорох, Юрка повернулся ко мне.
— Ты чего не спишь? — шёпотом спросил он.
— А ты чего? — пролепетал я и поглубже вжался в кровать.
— Пить хочется, — сказал он.
У меня волосы встали дыбом. Всё было точно как в фильмах ужасов. Там тоже вампиры вставали, чтобы пить кровь.
— Не подходи — закричу, — дрожащим голосом предупредил я.
— Ты что, сдурел? Чего ты испугался? — участливо спросил Юрка, пытаясь усыпить мою бдительность.
Он сделал шаг в мою сторону. И тут я заорал так, как не орал ни разу в жизни. Я помню, как родители подскочили с постели и стали успокаивать меня. Как мама дала мне какие-то капли, а Юрке пришлось съесть целый зубок чеснока без хлеба, чтобы доказать мне, что он не вампир.
На другой день всем было смешно. Папа, мама и Юрка точно сговорились и постоянно подтрунивали надо мной. Только мне было не до смеха, ведь смотреть телевизор каждый день мне всё-таки запретили.
*****
Крюкова Тамара
Поединок
День угасал. Раскалённый диск солнца медленно сползал к линии горизонта. В его багровых лучах земля казалась окроплённой кровью.
В ожидании Артура я стоял на обрыве и понимал, что для одного из нас этот день может стать последним. Какие неожиданные повороты делает порой судьба. Ведь совсем недавно сэр Артур был моим ближайшим другом, но честь дамы — прежде всего. Какой взволнованной казалась донна Анна, когда она узнала, что я бросил Артуру вызов.
— Если с вами что-нибудь случится, я не смогу пережить этого, — едва слышно сказала она.
Сердце мое было готово выпрыгнуть из груди от счастья. Признание её придало мне сил, и я дал клятву, что останусь верен ей и буду защищать её до последнего вздоха.
Я пришёл на место дуэли раньше соперника и нетерпеливо сжимал эфес шпаги. Вдруг от дерева отделилась тень. Это был Артур. Он был бледен, и в его движениях сквозила нерешительность. Я понял, что он хочет уклониться от поединка, и выхватил шпагу из ножен. Ему пришлось обороняться.
Сталь зловеще блеснула в кровавом зареве заката. Мой клинок был беспощаден. Я полоснул Артура по камзолу. Ткань с треском разошлась, и белый шёлк стал красным, но я знал, что рана была не опасна. Я не хотел кончать поединка, пока не насладился боем. Первая неудача прибавила Артуру сил. Он, как разъярённый зверь, налетел на меня и клинком царапнул мне щёку. Я оставался спокоен.
С быстротой молнии я делал выпад за выпадом. Артур начал отступать, и тут я запутался в полах своего плаща. Резким движением я расстегнул пряжку и отбросил его в сторону. Плащ казался огромной чёрной птицей, которая распласталась над обрывом и начала плавно опускаться вниз.
Артур воспользовался моей заминкой. Мою правую руку пронзила острая боль. Я едва смог удержать эфес в слабеющих пальцах и перехватить шпагу в другую руку. Я стиснул зубы и старался не замечать раны.
Артур криво усмехнулся. Теперь, когда я сражался левой рукой, преимущество было на его стороне. С победной усмешкой на губах Артур занёс шпагу для решающего удара.
Меня охватила ярость. Я стремительно рванулся вперёд. Рука моего противника дрогнула. Резким ударом я выбил его шпагу. Артур стоял на самом краю обрыва и был безоружен передо мной. Я видел, как он был испуган, но не в моих правилах добивать поверженного противника. Я посмотрел ему в глаза.
— Запомни, ни один волос не упадёт с головы Анны. Даже тому, кто звался моим другом, я не позволю задеть её ни словом, ни взглядом, ни жестом.
С этими словами я повернулся и зашагал прочь.
Внезапно что-то сильно ударило меня в бок. Я резко обернулся и увидел перед собой лицо Артура. Он был взволнован. Артур ширял меня локтем и указывал куда-то поверх моей головы. Я проследил его взгляд…
Прямо надо мной стоял Валерий Степанович, наш учитель по математике. Это был смертельный удар.
— Значит, отвечать ты не собираешься, — строго произнёс Валерий Степанович.
— Повторите вопрос, — пролепетал я, стараясь ладонью прикрыть пустой лист, где должна была быть задача.
— Ты вовремя вспомнил, что повторение — мать учения. А о чём, позволь узнать, ты думаешь во время урока?
— Ни о чём, — сказал я, пожимая плечами.
— Он вообще никогда ни о чём не думает, — ехидно хихикнула сидящая передо мной Анька.
«Дёрнуть бы её за косу, чтоб ей неповадно было», — подумал я, а учитель продолжал:
— То-то и оно, а на математике должен думать о задачах. Так что, герой, давай-ка сюда свой дневничок. На сегодня тебе двойка за мечтательность.
Я мог бы притвориться, что забыл дневник дома, но я поступил как истинно бесстрашный человек. Я подал дневник, тем более, он, как назло, лежал на парте на самом видном месте и спрятать его я всё равно бы не сумел.
До конца урока я был таким прилежным и внимательным, аж самому тошно. Просто пример для подражания. Но Валерий Степанович мне всё-таки влепил двойку.
Когда прозвенел звонок, я изо всех сил дёрнул за косу сидящую передо мной Аньку.
— Дурак, — привычно огрызнулась она.
Я сгрёб книжки и тетрадки в портфель, и мы с моим другом Артуркой первые выскочили из класса.
*****
Куклин Лев
Ничего не случится!

В тот день с Тоськой домой мы шли рядом. Из тени раскидистых прибрежных ив мы выскочили на открытую дорогу к мосту, залитую солнцем, и невольно зажмурились. Когда же мы открыли глаза, сразу увидели, что впереди нас ждало самое страшное: на перилах расселись, как сороки на заборе, мальчишки из компании Сёмки Душного.
Я понимал, что бить меня они не будут. Сработает неписаный закон: семеро одного не бьют. Но они всей компанией потащатся за нами до самого дома и после не дадут прохода ни мне, ни Тоське, задразнив до смерти.
Мне так и представилось, как они, кривляясь и приплясывая, орут дурными голосами:
- Жених и невеста, настряпали теста! Печь провалилась, невеста подавилась!
И вся наша улица, вся школа, а скоро и весь наш городок будут знать, что мы с Тоськой Ступиной - жених и невеста. Они будут знать нашу светлую тайну! Нет, лучше уж погибнуть в честном бою лицом к лицу с противником, чем подобное унижение!
И я, вытащив заветный перочинный нож с двумя лезвиями и треснувшей костяной ручкой, со вздохом раскрыл его и зажал в сразу вспотевшей руке. Вдруг Тоська взглянула на меня, и... случилось невероятное. Она взяла меня двумя ладонями за уши, притянула к себе и звонко чмокнула в щеку! Я даже покачнулся. В глазах у меня потемнело от неожиданности и гордости. Может быть, поэтому Тоське удалось так легко разжать мой кулак с зажатым в нем ножом. Она спокойно взяла ножик, щелкнула лезвием, закрывая его, сунула мне в карман
…Компания огольцов с безразличным видом терпеливо ожидала потехи. Тоська оглядела их, ласково, но твердо взяла меня за руку и тихо сказала:
- Идем... Только руку не вырывай. Увидишь - ничего не случится.
Держа Тоську за руку, я ступил на раскаленные доски моста, как на эшафот. Лицо Сёмки Душного медленно, но неотвратимо приближалось к нам. Вот он спрыгнул с перил, сделал шутовской поклон, язвительно присвистнув и загоготав:
- Ну что, голубчики, гули-гуленьки? Наворковались?
Но Тоська спокойно скользнула по нему презрительным взглядом и бросила через плечо:
- А тебе что, Сёмочка? Завидки берут? Ведь на тебя ни одна девчонка в городе не взглянет!
Но всего этого Тоське показалось еще мало! Она согнула мою правую руку кренделем и просунула в нее свою. Тоська Ступина медленно и важно проплыла мимо всех, держа меня под руку!
Сзади слышался только вкрадчивый шорох шагов, но компания шла за нами молча, словно завороженная Тоськой, по-прежнему затаив дыхание, и постепенно превращалась в нечто вроде почетного эскорта. Он проследовал за нами до Тоськиной калитки и так же молчаливо выстроился полукругом в некотором от нас отдалении.
- Ну до свидания, Лёня! - Тоська высвободила свою руку и снова ткнулась губами мне в щеку. - Спасибо, что проводил! Пойдем завтра за земляникой? Зайдешь за мной?
Я не сразу разлепил губы и сказал чрезмерно громким голосом:
- Конечно, зайду! Я теперь всегда здесь ждать буду.
Тоська тряхнула своей черной челочкой и звякнула щеколдой калитки.
Я медленно повернулся к разбойничьей ватаге, с похолодевшим сердцем сделал два-три шага ей навстречу и ждал, что случится. Но ничего не случилось! Ребята раздвинулись и пропустили меня. Головы у некоторых были еще повернуты вслед уходящей Тоське, а в их глазах светилось отчетливое мальчишеское восхищение.
*****
Куликова Людмила
Свиделись
По случаю новоселья Анюта испекла пирог. За столом собралась семья Титовых: отец, мать да четверо ребятишек. Толик смотрел на семью и был счастлив. "Как в детстве у мамы", – неожиданно подумал он. Начал вспоминать, когда последний раз писал матери. Кажется, в год рождения первенца. Сейчас Алёшке тринадцать. Виделся с матерью сразу после армии, потом уехал за тридевять земель на стройку. С их последнего свидания прошло двадцать четыре года.
– Анют, отпустишь меня? Мать надо навестить. Чувство у меня нехорошее.
– Да езжай уж, горемыка! – Анюта обняла мужа.
Дорога заняла три тягучих дня. Добирался сначала поездом, потом автобусом, на попутке и пешком. Он преодолевал последние сотни метров, ведущие к родной избе. С трудом узнал родительский двор, толкнул калитку, сделал несколько шагов и остановился посреди небольшого подворья. Огляделся, прошагал к избе и ступил на порог. Дверь оказалась незапертой.
– Есть кто живой? – спросил тихо.
– А как же! Я живая, – раздался голос из чернеющего угла.
Глаза Толика скоро привыкли к темноте, и он различил фигуру старушки, примостившуюся на краю кровати.
Толик опустил рюкзак на пол и присел на скамью.
– Из собеса будете? – спросила мать.
– Нет.
– Летом привезли чурки и уж месяц жду, когда кого-нибудь пришлют дров наколоть и в сени перенесть.
– Давайте я вам дров наколю! – вскочил Толик, неожиданно для себя назвав мать на "вы".
– Сиди. Успеется. А ты по какому делу, мил человек?
– Сын я ваш, Ольга Герасимовна.
– Сы-ы-ын? – недоверчиво протянула старушка. – Нету у меня сына. Пропал он.
–Вот он я! Неужто не узнаёте? Посмотрите внимательно.
– А мне теперь смотри - не смотри – всё одно. Ослепла я. В темноте живу. Уж приноровилась, да и экономия опять же – электричество не трачу.
– Я выйду на минутку?
– А чего ж, выходь.
Неприглядно выглядело подворье. Завыл бы мужик, да постеснялся чувства оголить. Скрипнул зубами, вытер слёзы рукавом и пошёл к сараю. Там увидел гору берёзовых чурок. Отыскал топор и начал колоть дрова.
С работой Толик справился к вечеру. Дрова уложил по обе стороны сеней, взял несколько поленьев и затопил печь. Разогрели еду в кастрюльке, поставили чайник. Ольга Герасимовна стояла у стола и накладывала в тарелки кашу. Толик окинул взглядом её фигуру и поразился изменениям. Худенькая, седая, беззубая старая женщина с невидящими глазами была его мамой. Он спинным мозгом ощутил течение времени.
После ужина отправился Толик в боковую комнатёнку на старый диван. Лёг не раздеваясь и крепко задумался. Рассказать бы ей про все его заботы, про то, как гробился на тяжёлых работах, чтоб лишнюю копейку иметь. Как прежде, чем жениться, денег поднакопил на шикарную свадьбу и на машину. Четверых сыновей родил, и у каждого – своя сберкнижка на образование. Квартиру купил, наконец. Не просто так всё далось, ох не просто!
Толик долго ворочался с боку на бок, вздыхал, потом поднялся и пошёл в горницу. На фоне светлеющего окошка увидел чёрный силуэт матери, сидящей на краю кровати.
– Не спите?
– Не сплю. Я ить не знаю, кто ты такой.
– Зря вы так. Ничего плохого я вам не сделаю... Как мне доказать, что я ваш сын?
– Зачем доказывать? Сыновья – они о родителях пекутся, так же, как родители о них когда-то пеклись. Я своего до самой армии пестовала. В девятнадцать призвали его. А после армии приехал на два дня, и с тех пор не видела его. Знаю, что сынок у него родился.
– Теперь уже четверо.
– Воон как! А ты откуда знаешь?
– Ольга Герасимовна, я – сын ваш. Помните, когда мне пять лет исполнилось, вы щенка подарили? Я его вечером с собой в постель брал, а вы ругались.
– Нет, не помню.
– А вот шрам на локте. Вы обед готовили, а я нечаянно прислонился к раскалённой кочерге. Вы мне несколько дней маслом подсолнечным ожог смазывали.
– Не помню.
– Да как же так! Я и лицом на вас похож. Я – сын ваш, а вы – мать моя.
У старушки дрогнули веки.
– Однажды я влюбился. Мне было четырнадцать, а ей двенадцать. Я привёл "невесту" домой и сказал, что теперь она будет жить с нами. Вы прогнали "невесту" и отлупили меня. Помните? Я заберу вас к себе.
– Нет, мил человек, мне здесь привычнее. Ты иди спать, не тревожься. Утром поедешь.
Толик проснулся с больной головой. Не думал, что так повидается с матерью. Ожидал чуть ли не праздничной суеты, слёз радости, ахов и охов. А оно, вишь, как получилось. Не признала мать сына своего. Ехал сюда с тяжёлым сердцем, а уезжает с глыбой на душе.
От чая, предложенного матерью, отказался. Закинул рюкзак на плечо, подошёл к ней, не решаясь обнять на прощанье. Всматривался в морщинистое лицо и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза.
– Поехал я.
– Доброго пути.
Ступил на подворье, оглянулся. В окне увидел мать. Лицо её казалось печальным. Отворил калитку и зашагал широким шагом по улице в сторону околицы. Чем дальше уходил от деревни, тем легче становилось. Чикнул воображаемым ножом, отрезал широкий ломоть жизненного хлеба, бросил его на дорогу и сразу же успокоился.
"У каждого своя судьба. А мне семью поднимать надо", – сказал сам себе Толик и зашагал ещё быстрее, мысленно отправляясь туда, где был его дом, жена и дети.
Ольга Герасимовна долго сидела на своём посту у окна. Ни разу не шелохнулась. Наконец, произнесла:
– Вот и свиделись, сынок. Успел-таки.
*****
Куприн Александр
Пиратка (отрывок)
Он был известен под именем нищего с собакой. Когда он входил робкою походкою в какой-нибудь из кабачков и за ним вползала его коричневая подслеповатая собака, то завсегдатаи заведения сразу его узнавали.
Старик выбирал какой-нибудь столик, за которым сидела наиболее веселая, пьяная и щедрая компания, и заискивающим голосом спрашивал:
- Господа почтенные, дозвольте нам с собачкой представление показать?
- А ну, валяй! Посмотрим, что это за представление выйдет!
Тогда кабачок обращался в импровизированный театр.
- Пиратка, иси! - командовал старик. - Иси, подлец ты этакий!
Пиратка с глубоким вздохом ложился на пол и, протянув прямо перед собой лапы, глядел на старика с вопросительным видом.
Старик брал небольшой кусочек хлеба, клал его собаке на нос и, отойдя на два шага и грозя пальцем, произносил медленно и внушительно:
- А-аз, буки, веди, глаголь, добро...
Пиратка, удерживая носом равновесие, с напряженным вниманием смотрел на хозяина. Старик делал длинную паузу и потом вдруг громко и отрывисто вскрикивал:
- Есть!
Пиратка подбрасывал кусок хлеба кверху и, громко чавкнув, ловил его ртом.
Затем нищий приказывал собаке сесть на стул и спрашивал ее:
- Может быть, вы, господин Пиратка, папиросочку покурить желаете?
Пиратка отводил морду в сторону. Он знал, что приближается самый ненавистный для него номер программы.
- Попросите, может, вам господа пожертвуют? Просите же, просите, не бойтесь.
Пиратка отрывисто и принужденно лаял. "Господа" великодушно жертвовали папиросу.
- Служи! - приказывал старик.
Пиратка садился на зад, подняв передние ноги на воздух. Папироска втыкалась ему в зубы и зажигалась.
Затем Пиратка ползал, скакал через стулья, приносил брошенные вещи, изображал лакея, ходил на задних лапах. Самый блестящий номер выполнялся в конце представления и всегда вызывал шумный восторг публики.
- Умри! - приказывал старик Пиратке.
И Пиратка ложился на бок, бессильно протянув лапы и голову.
- Ну вот, умник, Пиратушка, молодчина! - одобрял старик. - Ну довольно, вставай, пойдем.
Но Пират не двигался, тяжело дышал и моргал глазами. Старик начинал приходить в отчаяние.
- Пиратушка, миленький! Вставай же, голубчик!
Пират не шевелился. Тогда старик переходил к запугиванию.
- Слышь, Пиратка, вставай! Солдат идет...
Пират на это предостережение не обращал никакого внимания.
- Вставай, Пиратка, - дворник идет!
Пират продолжал лежать.
Тогда старик наклонялся к самому уху собаки и говорил испуганным шепотом:
- Городовой идет!
Это слово магически действовало на Пирата. Он вскакивал и начинал с громким лаем носиться по комнате. Посетители кабачка самым шумным образом выражали свое одобрение.
Пользуясь этой удобной минутой, старик всовывал в зубы Пиратке козырек своего рваного картуза, и Пиратка обходил поочередно все столы. Зрители бросали в картуз медную мелочь, а старику подносили стакан водки.
Однажды старик зашел со своею собакою в трактир "Встроча друзей". Там как раз оканчивала праздничный загул большая купеческая компания. Старик и Пиратка проделали все номера своего репертуара.
Зрители шумно выражали свое одобрение. Один из них, бакалейный купец Спиридонов, особенно сильно пленился Пираткиным искусством и решил приобрести ученую собачку. Он поил старика и все приставал к нему с просьбой продать Пиратку.
Однако тот Пиратку продавать не решался.
- Ну как я с Пираткой расстанусь, когда я его вот этаким маленьким выкормил и воспитал? Ведь это все равно что друга продать. Нет, никак на это моего согласия не может быть.
Но когда купец Спиридонов вынул из толстого бумажника новенькую десятирублевку, старик поколебался. Старик продолжал упорствовать слабо и нерешительно, и, наконец, сдался, когда купец набавил еще три рубля.
- Бери... твоя, - сказал нищий глухим голосом, жадно скомкал ассигнации и почти бегом выбежал из трактира.
Прошло пять дней. Старик сильно тосковал по Пиратке. На шестой день собака прибежала с обрывком веревки на шее. Старик ей страшно обрадовался, ласкал, целовал ее и пошел уже было в соседнюю лавочку за хлебом и мясом для собаки, как ему на улице навстречу попался один из молодцов Спиридонова, посланный за Пираткой.
Собаку увели.
Старик тяжело и безнадежно запил. Он потерял и сознанье, и память, и представление о времени и месте.
Смутно, точно сквозь сон, вспоминал он потом, что опять держал в своих объятиях Пиратку, что собаку у него отнимали, что собака рвалась и скулила. Он очнулся в больнице.
Когда он вышел из больницы, был один из тех зимних теплых дней. Нетвердо ступая ногами, за время болезни отвыкшими от ходьбы, пошел он к дому Спиридонова.
Робко отворил он калитку и остановился в испуге. Прямо ему навстречу грозно зарычала большая коричневая собака. Старик отступил на два шага и вдруг весь затрясся от радости.
- Пират... Пиратушка... Родимый мой, - шептал старик, протягивая к собаке руки.
Собака продолжала рычать, захлебываясь от злости и скаля длинные белые зубы.
- Пиратушка, миленький мой! Чего же ты сердишься-то на меня, глупый?..
Пират вдруг перестал рычать, подошел к старику, осторожно обнюхал его одежду и завилял хвостом. В ту же минуту на крыльце показался дворник.
- Тебе чего, старик, надобно здесь? - закричал дворник. - Иди, иди, откедова пришел. Пиратка! Пойди сюда!
Пиратка сгорбился, поджал хвост и заскулил, переводя глаза то на дворника, то на своего хозяина. По-видимому, в его собачьей душе совершалась какая-то тяжелая борьба.
- Пиратка, сюда! - возвысил голос дворник и хлопнул себя ладонью по ляжке, призывая собаку.
Пиратка еще раз взглянул жалобными глазами на старика, сгорбился больше прежнего и виноватой походкой пополз к дворнику.
Старик, шатаясь, вышел на улицу.
*****
Курамшина Ирина
Сыновий долг
«Попрыгунья-стрекоза, лето красное пропела, оглянуться не успела… Попрыгунья-стрекоза… Попрыгунья-стрекоза…»
Строчки из детского стихотворения прицепилось намертво. Сотни стрекоз с прозрачными крылышками водили хороводы, прочно обосновавшись под черепной коробкой. Не давали думать. Ни о чем. Абсолютно ни о чем.
- Попрыгунья-стрекоза, попрыгунья-стрекоза… - ворчливо повторяла вслух Рэна в надежде, что прилипчивые рифмы отвяжутся. – Так обозвать мать свою! Совесть есть? – Это уже громче. Почти истерично. В сторону комнаты сына.
Макс появился в дверном проеме, покрутил пальцем у виска и насмешливо уставился на родительницу. «Остапа понесло»… Остановиться на полном ходу Рэна не могла. Так было всегда. Почти ежедневно. Обычно после полуночи. Крик переходил в слезы, слезы - в рыдания, рыдания – в истерический смех. А потом - успокоительное, снотворное и кошмары в сновидениях.
Рэна кричала на сына, а он молча жевал бутерброд и запивал чаем. Равнодушно и отстранено.
«Меня никто не понимает. И не воспринимает всерьез. Мне даже не к кому обратиться за помощью. У всех есть друзья. Родные. Сослуживцы, в конце концов. Они знают, что их кто-то выслушает. Поможет. Посоветует. А мне? Куда мне? К кому?.. А надо ли? Все равно осталось не так много… Что, кто-то знает способ избавления от смертельного недуга? Или предложит воспользоваться волшебной палочкой?»
Истерики были частью ее жизни. Первая нападала и всегда поступала, как считала нужным только сама. Чужое мнение не уважала, с ним не считалась.
Когда Рэне исполнилось 14 лет, она ушла из дома и в первую очередь избавилась от ненавистного имени – Раиса, превратившись в Рэну. В знак протеста. И для самоутверждения. Прибилась к хиппи, кочевала из города в город, носила цветные лохмотья и неделями не мыла голову. Потом появился Вадик. Результатом стало судьбоносное решение о рождении ребенка, а Вадик исчез из ее жизни в тот день, когда родился Макс.
В борьбе за выживание, уже вдвоем с ребенком, Рэна обнаружила некоторые плюсы. Во-первых, её жалели окружающие. Несовершеннолетняя девчонка. Сирота (так она представлялась новым знакомым). А во-вторых, отсутствие средств мобилизовало все, до сих пор дремлющие, таланты девушки. Дар повелевать мужчинами был основным. Вот в этой области Рэна и решила преуспеть, листая популярные женские журналы во время прогулок с сыном.
- Я – умная, успешная, привлекательная. У меня море поклонников. Мне каждый день дарят роскошные букеты, я одеваюсь в самых дорогих заграничных бутиках, я отдыхаю на самых престижных курортах мира. Все, без исключения, мужчины боготворят меня.
Говорят, что если чего-то очень хочется, то оно обязательно сбудется.
Так и Рэна. Хотела и получила. С маленькими оговорками. «Принца» она-таки повстречала, но не на фешенебельном курорте, а в интуристовской гостинице, где изредка подрабатывала «путаной». На дворец «принц» не раскошелился, и виллу на побережье не подарил, но небольшую квартирку в центре столицы оформил на Рэну. Макс был пристроен предприимчивым любовником в круглосуточный интернат и не доставлял ощутимых хлопот. Рэна стала часто бывать за границей, полюбила ленивый отдых в уютных отелях. Привыкла к СПА-процедурам, регулярным походам в спортивные клубы да по салонам красоты. И сейчас, в свои пятьдесят с хвостиком, она выглядела потрясающе молодо и элегантно. И никто не мог дать ей больше сорока лет.
Вот только готовить, стирать, убирать, вести хозяйство, экономно расходовать средства Рэна так и не научилась, а заполнение квитанции по оплате электроэнергии вводило женщину в длительный ступор.
«Попрыгунья-стрекоза… Допрыгалась. Принц состарился. С довольствия снял. От кормушки отлучил. Теперь на молоденьких заглядывается. А сынок правильно делает. Все верно. Какая я мать была? Никудышная. Сколько он меня видел-то маленьким? Десять лет провел в интернате. Словно в тюрьме. Срок отбыл. Иногда ленилась по выходным забирать его домой. За что Максу меня любить? За тряпки, что Майкл привозил? Да он равнодушен к шмоткам. Годами в одной куртке ходит. И ненавидит меня. Пусть ненавидит. Только бы из дома не выгнал. И дал умереть в своей постели. Диализ уже не помогает... Донора нет... И денег нет на покупку очереди поближе».
- Мать, ты, это… не злись… - Максим подошел и положил руку на плечо Рэне. – Я твою медицинскую карту нашел. Случайно. Знаешь, мам, все будет хорошо. Я уже сходил в твой центр и обо всем договорился.
- О чем договорился?
- Об операции…
- Не понимаю… И карта… Ты не мог случайно. Она заперта в столе. Ты сломал замок?
Рэна в недоумении уставилась на сына
- Ну, да. Извини. Это только для твоей же пользы.
- Пользы? – Рэна было взвизгнула по инерции, но тут же спохватилась, вспомнив про новую жизнь.
«Зачем Макс рылся в моем столе? Он так никогда не делал. Он вообще правильный ребенок в отличие от своей непутёвой матери. Об операции говорит. Не может быть. Моя очередь подойдет только через год, а может и больше».
- Макс, объясни толком. Откуда возьмется почка? Ты ее купил? На что? На какие средства?
- Да нет же, нет.
- Что тогда? Очередь купил? Или все, кто передо мной, умерли разом? – недоумевала Рэна.
- Ма-ма! Успокойся. Сядь. Вот, воды выпей, - он подал стакан с минералкой и отвернулся к окну, прислушиваясь, как мать жадно, большими глотками, пьет воду.
– Донором выступлю я, – жёстко, тоном, не терпящим возражений, сказал Макс.
У Рэны неестественно округлились глаза, она попыталась что-то сказать, но только по-рыбьи открывала рот, не произнося ни звука. Мать понимала, что решение, приятое сыном – слишком большая жертва, принимать которую она не должна. Она попыталась возразить, но сын продолжил все тем же, строгим голосом:
- У нас с тобой одна группа крови. Мы близкие родственники. Ближе некуда. Ведь так? – Мать непроизвольно кивнула – получилось испуганно. И вообще, она чувствовала себя маленькой девочкой перед своим вмиг ставшим каким-то чужим и слишком взрослым сыном.
- Вот и хорошо. Раз близкие - моя почка тебе подойдет. И приживется лучше. Чем чья-либо.
Хоть Максим и хорохорился, но прилипшие ко лбу волосы говорили о многом. Страх, который никуда не делся после информации, полученной из медицинской карты матери, прочно обосновался в душе, уступив, однако, дорогу любви и благородству. И перебороть этот страх у Максима не хватало сил. Однако он сумел совладать с собой, и уже мягко добавил, глядя на всхлипывающую мать:
- Да не реви, дурная. Ничего сверхъестественного я и не делаю. Это мой долг. Понимаешь?
Рэна мотала головой: «Нет, нет и еще раз нет. Не понимаю. Такого не может быть. Он же ненавидит меня. Нет, нет. Это не со мной происходит…»
- А, ну, и не понимай. – Максим махнул рукой и поспешил из комнаты, чтобы самому не разреветься, потому что предательский комок в горле поднимался все выше и выше. – Я пошел телек смотреть. Там футбол. – Буркнул он в дверях и неожиданно для самого себя послал ошеломленной известием Рэне воздушный поцелуй. – Я хочу, чтобы ты понянчила своих внуков.
*****
Куцко Сергей
Волки
 
Так уж устроена деревенская жизнь, что если и до полудня не выйдешь в лес, не прогуляться по знакомым грибным да ягодным местам, то к вечеру и бежать нечего, всё попрячется.
Так рассудила и одна девушка. Солнце только поднялось до верхушек елей, а в руках уже полное лукошко, далеко забрела, но зато грибы какие! С благодарностью она посмотрела вокруг и только собралась было уходить, как дальние кусты неожиданно вздрогнули и на поляну вышел зверь, глаза его цепко следили за фигурой девушки.
— Ой, собака! — сказала она.
Где-то недалеко паслись коровы, и знакомство в лесу с пастушьей собакой не было им большой неожиданностью. Но встреча с ещё несколькими парами звериных глаз ввела в оцепенение…
“Волки, — мелькнула мысль, — недалеко дорога, бежать…” Да силы исчезли, корзинка невольно выпала из рук, ноги стали ватными и непослушными.
— Мама! — этот внезапный крик приостановил стаю, которая дошла уже до середины поляны. — Люди, помогите! — троекратно пронеслось над лесом.
Как потом рассказывали пастухи: “Мы слышали крики, думали, дети балуются…” Это в пяти километрах от деревни, в лесу!
Волки медленно подступали, впереди шла волчица. Бывает так у этих зверей — волчица становится во главе стаи. Только у неё глаза были не столь свирепы, сколь изучающи. Они словно вопрошали: “Ну что, человек? Что ты сделаешь сейчас, когда нет в твоих руках оружия, а рядом нет твоих сородичей?”
Девушка упала на колени, закрыла глаза руками и заплакала. Внезапно к ней пришла мысль о молитве, словно что-то встрепенулось в душе, словно воскресли слова бабушки, памятные с детства: “Богородицу проси! ”
Девушка не помнила слов молитвы. Осеняя себя крёстным знамением, она просила Матерь Божию, словно свою маму, в последней надежде на заступничество и спасение.
...Когда она открыла глаза, волки, минуя кусты, уходили в лес. Впереди не спеша, опустив голову, шла волчица.
*****
Леонардо да Винчи
Муравей и пшеничное зерно
Оставшееся на поле после жатвы пшеничное зерно с нетерпением ждало дождя, чтобы поглубже зарыться в сырую землю в преддверии наступающих холодов. Пробегавший мимо муравей заметил его. Обрадовавшись находке, он, не раздумывая, взвалил тяжёлую добычу на спину и с трудом пополз к муравейнику. Чтобы засветло поспеть к дому, муравей полз без остановки, а поклажа всё тяжелее давила его натруженную спину.
— Зачем ты надрываешься? Брось меня здесь! — взмолилось пшеничное зерно.
— Если я тебя брошу, — ответил муравей, тяжело дыша, — мы останемся на зиму без пропитания. Нас много, и каждый обязан промышлять, дабы умножать запасы в муравейнике.
Тогда зерно подумало и сказало:
— Я понимаю твои заботы честного труженика, но и ты вникни в моё положение. Послушай меня внимательно, умный муравей!
Довольный тем, что можно немного перевести дух, муравей сбросил со спины тяжёлую ношу и присел отдохнуть.
— Так знай же, — сказало зерно, — во мне заключена великая животворная сила, и моё назначение — порождать новую жизнь. Давай заключим с тобой полюбовно один договор.
— Какой такой договор?
— А вот какой. Если ты не потащишь меня в муравейник и оставишь здесь на родном поле, — пояснило зерно, — то ровно через год я вознагражу тебя. — Удивлённый муравей недоверчиво покачал головой. — Верь мне, дорогой муравей, я говорю сущую правду! Если ты сейчас откажешься от меня и повременишь, то потом я сторицей вознагражу твоё терпение, и твой муравейник не будет внакладе. В обмен на одно вы получите сто таких же зёрен.
Муравей задумался, почёсывая затылок: «Сто зёрен в обмен на одно. Да такие чудеса только в сказках бывают».
— А как ты это сделаешь ? — спросил он, распираемый любопытством, но всё ещё не веря.
— Положись на меня! — ответило зерно. — Это великая тайна жизни. А теперь вырой небольшую ямку, закопай меня, а летом сызнова возвращайся.
В условленный срок муравей вернулся на поле. Пшеничное зерно сдержало своё обещание.
*****
Леонардо да Винчи
Невод
И вновь в который раз невод принес богатый улов. Корзины рыбаков были доверху наполнены головлями, карпами, линями, щуками, угрями и множеством другой снеди. Целые рыбьи семьи, с чадами и домочадцами, были вывезены на рыночные прилавки и готовились окончить свое существование, корчась в муках на раскаленных сковородах и в кипящих котлах.
Оставшиеся в реке рыбы, растерянные и охваченные страхом, не осмеливаясь даже плавать, зарылись поглубже в ил. Как жить дальше? В одиночку с неводом не совладать. Его ежедневно забрасывают в самых неожиданных местах. Он беспощадно губит рыб, и в конце концов вся река будет опустошена.
- Мы должны подумать о судьбе наших детей. Никто, кроме нас, не позаботится о них и не избавит от страшного наваждения,- рассуждали пескари, собравшиеся на совет под большой корягой.
- Но что мы можем предпринять?- робко спросил линь, прислушиваясь к речам смельчаков.
- Уничтожить невод! - в едином порыве ответили пескари. В тот же день всезнающие юркие угри разнесли по реке весть о принятом смелом решении. Всем рыбам от мала до велика предлагалось собраться завтра на рассвете в глубокой тихой заводи, защищенной развесистыми ветлами.
Тысячи рыб всех мастей и возрастов приплыли в условленное место, чтобы объявить неводу войну.
- Слушайте все внимательно! - сказал карп, которому не раз удавалось перегрызть сети и бежать из плена.- Невод шириной с нашу реку. Чтобы он держался стоймя под водой, к его нижним узлам прикреплены свинцовые грузила. Приказываю всем рыбам разделиться на две стаи. Первая должна поднять грузила со дна на поверхность, а вторая стая будет крепко держать верхние узлы сети. Щукам поручается перегрызть веревки, коими невод крепится к обоим берегам.Затаив дыхание, рыбы внимали каждому слову предводителя.
- Приказываю угрям тотчас отправиться на разведку! - продолжал карп.- Им надлежит установить, куда заброшен невод.
Угри отправились на задание, а рыбьи стаи сгрудились у берега в томительном ожидании. Пескари тем временем старались ободрить самых робких и советовали не поддаваться панике, даже если кто угодит в невод: ведь рыбакам все равно не удастся вытащить его на берег.
Наконец угри возвратились и доложили, что невод уже заброшен примерно на расстоянии одной мили вниз по реке.
И вот огромной армадой рыбьи стаи поплыли к цели, ведомые мудрым карпом.
- Плывите осторожно!- предупреждал вожак.- Глядите в оба, чтобы течение не затащило в сети. Работайте вовсю плавниками и вовремя тормозите!
Впереди показался невод, серый и зловещий. Охваченные порывом гнева, рыбы смело ринулись в атаку.
Вскоре невод был приподнят со дна, державшие его веревки перерезаны острыми щучьими зубами, а узлы порваны. Но разъяренные рыбы на этом не успокоились и продолжали набрасываться на ненавистного врага. Ухватившись зубами за искалеченный дырявый невод и усиленно работая плавниками и хвостами, они тащили его в разные стороны и рвали на мелкие клочья. Вода в реке, казалось, кипела.
Рыбаки еще долго рассуждали, почесывая затылки, о таинственном исчезновении невода, а рыбы до сих пор с гордостью рассказывают эту историю своим детям.
*****
Леонардо да Винчи
Пеликан
Как только пеликан отправился на поиски корма, сидевшая в засаде гадюка тут же поползла, крадучись, к его гнезду. Пушистые птенцы мирно спали, ни о чем не ведая. Змея подползла к ним вплотную. Глаза ее сверкнули зловещим блеском - и началась расправа.
Получив по смертельному укусу, безмятежно спавшие птенцы так и не проснулись.
Довольная содеянным злодейка уползла в укрытие, чтобы оттуда вдоволь насладиться горем птицы.
Вскоре вернулся с охоты пеликан. При виде зверской расправы, учиненной над птенцами, он разразился громкими рыданиями, и все обитатели леса притихли, потрясенные неслыханной жестокостью.
- Без вас нет мне теперь жизни!- причитал несчастный отец, смотря на мертвых детишек.- Пусть я умру вместе с вами!
И он начал клювом раздирать себе грудь у самого сердца. Горячая кровь ручьями хлынула из разверзшейся раны, окропляя бездыханных птенцов.
Теряя последние силы, умирающий пеликан бросил прощальный взгляд на гнездо с погибшими птенцами и вдруг от неожиданности вздрогнул.
О чудо! Его пролитая кровь и родительская любовь вернули дорогих птенцов к жизни, вырвав их из лап смерти. И тогда, счастливый, он испустил дух.
*****
Лиханов Альберт
Солнечное затмение (отрывок из повести)
Федя учился в новой школе. Его старый дом пошёл на слом, а там, во дворе, осталась его голубятня.
Что-то замкнулось в Фёдоре. Пусто было в голове. На уроках, когда его поднимали, он вставал, растерянный, не знающий, что сказать, и ребята уже начали похихикивать над ним, тут же придумав кличку Угрюм Бурчеев. Но Фёдор, казалось, и этого не слышал. Тело его как будто потеряло способность ощущать, а душа – чувствовать. После уроков он садился в автобус и ехал в старый район.
В один из таких приездов экскаваторщик, грузивший щебень в самосвал, крикнул Фёдору:
– Эй, парень! Убирай свою голубятню! Завтра будем рыть котлован.
Фёдор онемело смотрел на развалины деревянного дома. Вот и всё. Даже голубей не будет. Он стал выпускать приручённых птиц, но не так, как всегда: брал каждого голубя, гладил по головке и бросал кверху.   Птицы хлопали крыльями, рвались вылететь стаей, как им было привычно, но он пускал их поодиночке, прощаясь с каждым.
Птицы носились в прозрачном осеннем небе, а Фёдор медленно и деловито собирал стружку. Она просохла за ясные и сухие дни, кололась, шуршала в руках, издавая мягкий запах дерева.
Стало темнеть, а в темноте голуби сами возвращаются к голубятне, но в этот раз не должны вернуться.
Фёдор поднялся наверх, оглядел старый посёлок. Его уже не было. Несколько бараков кособочились по краям огромной чёрной площади. Там, где жили люди. Где была пыльная дорога. Только голубятня осталась.
Мальчик захлопнул крышку голубятни, медленно чиркнул спичкой, поднёс её к куче стружки и спустился с голубятни.
Пламя рванулось вверх метровым языком, сразу затрещали перегородки и сухие брёвна.
Фёдор поднял голову: голуби носились как ни в чём не бывало.
Он повернулся и побежал.
Народу на остановке было немного, но он полез без очереди, не видя никого. Стоя на задней площадке и прижавшись лбом к стеклу, он старался смотреть на серый и спокойный асфальт. Но не удержался. Помимо его воли, глаза посмотрели в небо. Голуби кружились, не подозревая беды. И Фёдор не выдержал – бросился к двери, стал колотить как сумасшедший.
 – Водитель, – закричал кто-то, – остановись, мальчик остановку пропустил!
Троллейбус послушно притормозил, дверь с шипением распахнулась, Фёдор выпрыгнул, зацепившись ногой за порожек, грохнулся на дорогу и ударился коленом. Острая боль пронзила его, и он словно очнулся.
Голуби! Разве их можно бросать? Разве он имел такое право? Кто-то там сказал, какой-то мудрец: мы отвечаем за тех, кого приручили. Он отвечает за голубей.
Фёдор подбежал к голубятне, объятой высоким пламенем. Повисли плотные сумерки, и во мраке, возле пляшущих языков огня, метались молчаливыми тенями обезумевшие голуби.
Фёдор молча поднял руки. Его фигура отбрасывала на землю огромную тень, он заметил её, обернувшись, и сила влилась в него – он показался себе большим и сильным. Голуби узнали его, затрепетали над головой, садились ему на плечи, он брал их, воркующих, встревоженных, и прятал под куртку, за пазуху.
*****
Лиханов Альберт
Чистые камушки (отрывок)
 Это был Колька Савватеев. Его прозвали Шакалом, а еще Николаем Третьим, потому что последний царь был Николай Второй, а Савватеев считался как царь.
По утрам Николай Третий вставал рано, как настоящий шакал, и дежурил у начальной школы, где учился Михаська. Он специально дежурил именно у этой школы, потому что в начальной учатся до четвертого класса и ребята все маленькие. Савватей стоял в темноте и обшаривал ребят. Он отбирал куски хлеба, намазанные маргарином, и серые булочки, базарные конфетки- подушечки и овсяные ватрушки. Иногда он выхватывал из сумки вместо булочки учебник или тетрадку и швырял ее в сугроб или забирал себе, чтобы, отойдя потом на несколько шагов, бросить под ноги и вытереть о них валенки. Он отбирал не у всех, а на выбор, кто ему не понравится, а может, наоборот, понравится. Тем, у кого он отнимал что-нибудь, Савватей шептал:
— Молчи, стер-рва!
Все молчали. Все боялись кары ужасного Савватея, Николая Третьего.
Когда Михаська увидел Савватея, шагнувшего навстречу, сердце у него вдруг громко застучало, предчувствуя беду.
— Открой, — хриплым голосом сказал ему Шакал и кивнул на портфель.
Одеревенелыми руками Михаська щелкнул портфельным замком. Михаська с тайной надеждой подумал, что, может быть, в темноте Шакал не заметит альбома, но Савватей заметил, открыл его и сказал:
— Ого!..
Шакал небрежно листал альбомчик, и Михаська вдруг с отчаянием понял, что Савватей, эта грязная скотина, не отдаст ему марки.
— Отдай, — сказал Михаська. — Это отца. На вот хлеб…
— «Отца»! — хохотнул Савватей, как-то деловито размахнулся и ударил Михаську в нос.
Михаська упал на одно колено, видно оступившись, тут же вскочил и по сугробу рванулся в сторону. С портфелем под мышкой выскочил из сугроба и пробежал несколько шагов.
Его губы тряслись, и капельки пота катились из-под шапки. Мир остановился вокруг.
«Все, все, все!.. — думал Михаська. — Нет марок. Нет альбома… »
Шапка упала в снег, но он не чувствовал ничего, кроме смертельной тоски и обиды…
 В ту пятницу они бегали и прыгали, как всегда, а потом Иван Алексеевич сказал, что пойдет за мячом, чтобы они поиграли напоследок в футбол. Он ушел. А ребята загалдели, начали гоняться в «пятнашки», кувыркаться на траве и делать стойки на руках.
Вдруг ребята все враз остановились и притихли. Михаська обернулся и вздрогнул. По площадке шел Савватей с компанией своих дружков.
Савватей оглядел всех и направился к Михаське.
Савватей подходил все ближе и ближе. И Михаська медленно, сам этого не чувствуя, поднимался ему навстречу. Савватей подошел совсем вплотную и протянул к Михаське руку. Свою грязную, потную лапу.
Михаська внутренне содрогнулся от мысли, что, может быть, Савватей проведет сейчас по его лицу этими грязными лапами. Но Савватей протянул руку к его курточке и пощупал ее. Курточка у Михаськи была новая, теплая; мать купила ее на рынке, и она очень нравилась ему.
— Охо! — сказал Савватей.
Михаська не успел опомниться, как Савватей быстро вынул из кармана коробок спичек, чиркнул одной и поднес ее к курточке. Михаська увидел пламя, которое рванулось прямо по нему огромным желтым языком; лицо опахнуло жаром, и все кончилось.
Это произошло в какую-то секунду. Михаська глянул на курточку и охнул. По коричневой материи расходились черные свалявшиеся клочья. Савватей и его дружки хохотали, хлопали Михаську по плечу. И вот тут Николай Третий снова протянул к нему руку и мазнул его по лицу.
Михаська наклонился и схватил камень. Савватей отступил на шаг от Михаськи. Может быть, он посмотрел ему в глаза и увидел там что-то такое, отчего стоило отступить? Он отступил еще на один шаг и еще на один, и вся его шайка тоже пятилась. Михаська выпустил камень и посмотрел на Савватея. Тот со своей компанией стоял у забора и грозил кулаком.
 — Свирид! — крикнул Савватей и свистнул.
Михаська обернулся к Свириду и увидел, как, потоптавшись, Сашка побрел к забору. И вдруг Михаська понял, что он проиграл, лежит на обеих лопатках, что Савватей, который только что пятился от него, плюет на него, потому что, он уводит его лучшего друга. Он сделал шаг вперед, к забору, и побежал. Савватей с компанией стоял к забору спиной. Он вздрогнул и обернулся. Испуганно повернулись и остальные. Из-за них выглядывал Сашка.
— Отпусти Сашку! — сказал Михаська.
— Ну как, парни? — обратился Савватей к своей шайке. — Продадим Свирида?
Тени заморгали, закивали головами, захихикали, не понимая, чем кончатся шутки атамана.
— Ладно, продаем! — сказал Савватей. — Не за деньги продаем. За храбрость. Ты — храбрец, вот и покажи свою силу.
Савватей махнул рукой, и вся толпа двинулась за ним.
Савватей провел их по улице дальше, потом они повернули за угол и остановились у глухого забора. За забором ничего не было ни сада, ни огорода. Просто двор и две конуры.
— Пройдешь между овчарками через двор, — сказал Савватей, — и вылезешь с той стороны забора.
Михаська перекинул ноги с забора во двор и совсем успокоился. К нему уже рвались две овчарки.
Но отступать было поздно. Не для Савватея пошел он сюда, не для этого бандюги. Для Сашки. Чтоб понял, что такое настоящий друг. Чтоб понял, что можно жить и не унижаться. Для всех людей прыгнул сюда Михаська, чтоб знали они: Савватей — это трусливая крыса и нечего его бояться.
Михаська шагнул. Псы, ощерив пасти, изнемогая от ярости, бросались к нему, натягивая провода.
*****
Лиханов Альберт
Оглянись на повороте, или Хроника забытого времени (отрывок)
У всех, кто поступал, своя история и всякая из них достойна памяти. Мои экзамены обернулись испытанием.
Первым экзаменом оказалась почему-то география, и я сдал её безмятежно, получив четвёрку. Меня, наивного, это не озаботило. Я готовился к сочинению, и мысль о нём тревожила меня, как и всех. Громко говорилось о том, что на сочинении, всячески придираясь, отсеют половину.
В известный день и час в огромной аудитории на доске мелом написали темы, где были и Толстой, и Чехов. И свободная.
Способен ты совместить кончик пёрышка с желанием высказаться? Для начала надо признать, что я много читал, может, даже чрезмерно. Пёрышко моё, летая поразительно легко и уверенно по проштампованному листу, не поспевало за тем, что я знал. Я уже два раза попросил добавки у дежурных по сочинению, и мне принесли два двойных листа со штампами.
Абитура наша, заканчивая сочинения, складывала их на стол, народу в зале становилось всё меньше, пока я не очутился совсем один. Я взглядывал в сторону наблюдателей, но дописывал, дописывал, торопясь, последние строки, пока, вздохнув, не поставил окончательную точку.
Я ушёл на улицу, всё ещё в ясно сознаваемом угаре от небывалого напряжения. Кажется, меня даже слегка познабливало, будто пережил какой-то приступ! Самое длинное — ещё вовсе не значит, что хорошее. Чем больше слов и предложений, тем больше шансов пропустить знаки препинания и хапнуть трояк. А это для меня означало конец света. Одна четверка уже есть.
В нашем общежитском парламенте было давно известно, что у журналюг проходной балл 23. Из возможных 25. Возможны две четвёрки — и всё!
Через три дня был устный экзамен по литературе и русскому. Там объявлялись оценки за сочинение, но только тем, кто получил больше двойки. Меня среди двоечников не оказалось.
Но на сдвоенный “русский — литературу” я шёл, подрагивая. Русский язык с его многочисленными правилами я не мог детально одолеть. И кроме деепричастного оборота, всё остальное представлял себе весьма приблизительно. Да и это деепричастие-то меня заманило только своим образным примером: “Пятак упал, звеня и подпрыгивая”.
Однако не зная правил, я писал без ошибок. Секрет, пожалуй, в том, что, читая книжки, я никогда не торопился. И просто механически запоминал, где нужно ставить знаки препинания. А уж как пишутся слова, так любая книга и даёт всегда точный ответ. Проверенные навыки меня не подводили, но и незнание правил никто не прощал. А в моём билете перед разбором предложений, всегда для меня ненавистных, был ещё Горький, вернее, его “Город жёлтого дьявола”. Много начитавший в школе, “Дьявола” я не мог осилить. А требовалось не только пересказать содержание, но и вскрыть особенности.
Русский и литературу принимала явная учительница. Я увидел, как, посидев и терпеливо послушав, она протянула руку и зашелестела бумажками. Потом выдернула одну и придвинула к себе. Я узнал свой почерк. Это было моё сочинение.
— Так вы — что? — резко перебила она моё блеяние. — Николай? Кузнецов?
Я молча указал на экзаменационный лист, к которому была приклеена моя фотография.
— Но! Вы! Же! — восторженно восклицая каждым словом, торжественно произнесла тётенька. — Написали! Превосходное! Сочинение! Пятёрка по всем пунктам! А сейчас, а сейчас, — качала головой моя испытательница. А потом она молча взяла мой листок, и через её плечо я увидел, как она ставит: “сочинение” — 5, “русский и лит-ра” — 5.
Удивительно, но через день я нарвался на ещё одну такую же тётеньку. Французский сдавало совсем мало народу, и всё девчонки, из лиц мужского пола один я. Требовалось сначала прочитать вслух, показав произношение и навыки чтения, небольшой кусочек французского текста, тут же его перевести и потом ответить ещё на два вопроса, разобрав предложения и обнаружив знание правил.
За столиком сидела полная дама с ярко накрашенными губами, и эти губы давали мне понять, что участь моя незавидна. Свои вопросы она задавала по-французски. Однако я быстро вынудил её перейти на русский. Чтение моё ещё кое-как сошло мне с рук, перевод она поправляла много раз и довольно радикально, а услышав моё толкование правил, задумалась и отвела взгляд в сторону.
Пришлось вкрадчиво, чтобы не привлекать внимания остальных, сказать ей, что у нас в школе за год менялось по пять учителей французского и что лично я обожаю французскую литературу — назвав очередью, почти автоматной, имён пять из самых прославленных. Она, может, впервые внимательно, хотя и искоса, посмотрела на меня. Потому что за этим последовало моё горячее желание как следует выучить язык оригинала этих великих кудесников слова.
— У вас такие хорошие оценки! — полушёпотом сообщила мне француженка. — А вы не тянете и на тройку!
И я увидел доброту в её вишнёвых глазах.
— Ну, пожалуйста! — попросил я.
Она сочувственно вздохнула и вывела мне тройку.
— Это катастрофа! — проговорил я.
— Но я не могу! — жалостно вгляделась она в меня. — А вы — получайте пятёрку на следующем экзамене!
Я, конечно, возненавидел её. Точнее, я возненавидел себя, но что толку? На большее по французскому рассчитывать и не приходилось. Значит, требовалось посерьёзнее отвечать на истории.
— Берите билет! — устало проговорил экзаменатор, но тут же оживился. — А без подготовки можете? Прибавлю целый балл!
Вот это преимущество. Я говорил быстро, уверенно, не теряясь. Читал вопрос — и летел вперёд. Мужчина поднял брови домиком, и едва я разлетелся, остановил:
— Следующий вопрос!
Я разогнался по другому вопросу, а он снова оборвал меня:
— Следующий!
Остановил и в третий раз. Сказал неожиданно поощрительно:
— Если бы я сдержал своё слово, пришлось бы ставить шесть. Но такой оценки нет. Желаю удачи!
Проходной оказалась цифра 23.
Зачисление в студенты проходило прямо у ректора, перед кабинетом которого находилась огромная приёмная. Живая толпа клубилась и сдержанно бурлила в широком коридоре.
Вышла женщина из приёмной комиссии и объявила:
— Зачислены все льготники, не получившие двоек. Участники войны, бывшие военнослужащие, абитуриенты из районов Крайнего Севера. Зачислены и все остальные, получившие 23 балла!
Я, покрывшись холодным потом, прислонился к стене.
В коридоре слышались ликующие восклицания, радостные вскрики, но и стоны, так что мало кто и расслышал, как она назвала мою фамилию.
За столом сидел седой и неприветливый человек с нахмуренными и мохнатыми чёрными бровями.
— А зачем вам учиться? — вдруг спросил он меня, и я содрогнулся. Был бы послабее, свалился с ног. Но это, оказалось, шутка.
Ректор листал мой скромный альбомчик с вырезками и продолжал таким же мрачным голосом:
— Вы и так всё умеете! Вон у вас сколько заметок! Ну, хорошо! — продолжил седой, вглядываясь в меня. — У вас тройка по иностранному, стипендии первый семестр не будет.
— Помогут родители! — твёрдо ответил я, заранее обдумав своё положение.
— Но и общежития у нас нет! — продолжил он испытывать меня.
— Сниму койку! — ответил я.
— Тогда желаю удачи! — сказал ректор.
*****
Лиханов Альберт
Лабиринт (отрывок)
Толик посмотрел на небо. Низко над городом плавали чёрные тучи. Толик вгляделся получше. Это был дым, который поднимался всё выше и выше.
—Что это? — спросил Толик, и сердце его дрогнуло.
—Горит, — рассеянно ответил отец, думая о своём.
—Что горит?
—Как будто выселенная деревня за городом.
—Что? — вскинулся Толик. —Тёмка! Там Тёмка!
Толик ринулся вперёд, выскочил на мостовую и побежал изо всех сил. Он нёсся сломя голову так, как не бегал никогда в жизни. Он мчался как бешеный, не думая ни о чём, кроме Тёмки. Рядом показалась чья-то тень, которая вырвалась вперёд. Он узнал отца.
Горело с той стороны, где ещё утром были дома. Там гудело бешеное пламя, вырывались огненные плащи с чёрной дымной каймой, гулкими залпами взлетали ввысь огненные угли. Пламя стремилось ввысь, и крутилось красными смерчами, и перебегало с крыши на крышу, а деревянные домишки, просохшие насквозь за много лет жизни, вспыхивали, как спичечные коробки, один за другим.
Пожарные впустую метали в огонь острые водяные стрелы: вода испарялась, не долетая до крыш.
—Там мальчик! — кричал отец. —Там мальчик!
Толик разглядел, как в дыму, окутавшем окрестности, к дому ринулись, раскручивая на ходу шланги, двое пожарных в касках и подъехала ещё одна машина. Но пожарные бежали медленнее, потому что их задерживал тяжёлый шланг, и Толик с отцом обогнали их.
Рядом с Тёмкиным домом стоял сухой тополь. Он уже горел вовсю, словно факел. Сгоревшие ветки красными червячками падали на крышу, и крыша вспыхнула на глазах у Толика, занялась в одно мгновенье.
—Назад! — крикнул отец. —Немедленно назад!
Но Толик мотнул головой. Собрав силы, он кинулся вперёд и, обогнав отца, вскочил в дом. Дышать стало нечем, и горло разъедал едкий дым. Толик на ощупь пробрался к кровати, потрогал матрас. Тёмки не было.
Кашляя, мальчик выскочил из избушки и тут же увидел Тёмку.
Накинув на голову куртку, тот ползал по земле, хватал что-то и прятал за пазуху — он ловил цыплят, спасая их от огня.
В это время на нём вспыхнула куртка. Тёмка сбросил её, но тут же красный уголёк — сгоревшая тополиная ветка — упал ему на рубашку, и рубашка загорелась.
Отец стремительно кинулся на Тёмку и придавил его к земле. Потом отец поднялся, схватил Тёмку на руки и побежал к машине скорой помощи.
Толику стало страшно. Он увидел машину с красным крестом, согнутую, мокрую спину отца и носилки. На носилках лежал Тёмка. Он лежал как-то странно, будто хотел отжаться от носилок.
—Ложись! Ложись! — говорил ему отец, но Тёмка непослушно тряс головой, и Толик понял его. Он подбежал к Тёмке и стал вытаскивать у него из-за пазухи жёлтых перепуганных цыплят. Он прятал их к себе за рубашку, разглядывая рану на Тёмкиной спине, и плача ругался:
—Что же ты наделал, юный натуралист!
Толик вглядывался в Тёмкино осунувшееся лицо и всё думал: сумел бы он так, не на словах пожалеть, как это часто бывает, а на самом деле?
Толик завидовал Тёме, своему геройскому товарищу, и глядел на него уважительно, будто на взрослого.
В самом деле, этот пожар как бы разделил их. Толик остался таким же мальчишкой, как был, а Тёмка сразу стал взрослым.
*****
Львов Сергей
Быть или казаться? (отрывок)
Мне вспомнилась одна поездка в трамвае. Тогда в трамваях еще были кондукторы. В нашем вагоне кондукторшей оказалась пожилая женщина маленького роста.
На остановке в вагон села компания молодых людей и несколько рабочих с текстильной фабрики, где только что кончилась смена. Все пассажиры взяли билеты, а молодые люди из этой компании билетов брать не стали. Кондукторша подошла к ним:
— Оплатите проезд.
Трое отвернулись. Один, нахально улыбаясь, сказал: «Проездной у меня. Туда и обратно», — и захохотал. Пятый полез в карман, достал монету, а когда кондукторша протянула за ней руку, поднял монету к потолку.
— Что же, бабуля, ты не даешь мне билета? Я деньги приготовил! Допрыгни!
Компания загоготала. Кондукторша снова повторила:
— Оплатите проезд!
Но молодые люди продолжали издеваться над пожилой женщиной.
Мы ехали во втором вагоне, кондукторша не могла позвать на помощь вожатого, а когда попробовала позвонить в звонок, чтобы остановить трамвай, парень, который был заводилой, заслонил звонок спиной. Пассажиры стали увещевать хулиганов:
— Постыдились бы!
Но увещевания только подзадоривали безобразников.
— Вы что-то сказали? Ты, шляпа, к тебе обращаюсь! Ты что — контролер? А не контролер — помалкивай в тряпочку!
Человек в шляпе замолчал. На его лице появился страх. Он знал, на что бывают способны такие компании. У меня кровь бросилась в голову, и, еще не зная, что сделаю в следующую секунду, я шагнул к хулиганам.
Но меня опередили. Немолодой мужчина подошел к заводиле:
— А ну, марш от звонка!
Тот начал:
— А тебе что, папаша, на...
Договорить он не успел.
«Папаша» так двинул его плечом, что тот отлетел в сторону. Кнопка звонка была нажата. В моторном вагоне задребезжал звонок. Трамвай резко остановился.
— Извините, товарищ кондуктор, — сказал «папаша». — Откройте дверь. Мы сейчас наведем порядочек.
Дальше все происходило, как в кинокартине, где торжествует справедливость. Поднялись все мужчины, ехавшие в вагоне, в том числе и преодолевший свой испуг «человек в шляпе», и негодяев, мгновенно утихнувших, вышвырнули из вагона. Приземляясь в осенней луже, они верещали:
— За что? Хулиганы!
Вагон тронулся. «Папаша» сказал:
— Видывали таких. Трусы!
Он прав. Хулиганы всегда трусы — их «геройство» гроша ломаного не стоит. Они измываются над окружающими, красуются, пока не почувствуют твердого отпора.
*****
Мамин-Сибиряк ДмитрийMeдведко
— Барин, хотите вы взять медвежонка? — предлагал мне мой кучер Андрей.
Я жил на Урале, в уездном городе. Квартира была большая. Отчего же и не взять медвежонка? В самом деле, зверь забавный. Пусть поживет, а там увидим, что с ним делать. Сказано — сделано. Андрей отправился к соседям и через полчаса принес крошечного медвежонка, который действительно был не больше его рукавицы.
Попав в комнаты, медвежонок нимало не смутился, а напротив, почувствовал себя очень свободно, точно пришел домой. Он спокойно все осмотрел, обошел вокруг стен, все обнюхал, кое-что попробовал своей черной лапкой и, кажется, нашел, что все в порядке. Медвежонок, усевшись в уголке на задние лапы, приготовился закусить. Он делал все с необыкновенной комичной важностью.
— Медведко, хочешь молочка?
— Медведко, вот сухарики.
В комнату незаметно вошла моя охотничья собака, старый рыжий сеттер. Медвежонок забился в уголок, присел на задние лапки и смотрел на медленно подходившую собаку такими злыми глазенками.
Собака смотрела с удивлением своими большими глазами на непрошеного гостя. Маленький гость размахнулся и мгновенно ударил собаку правой лапой прямо по морде. Вероятно, удар был очень силен, потому что собака отскочила и завизжала. Собака была сконфужена и незаметно скрылась в кухню.
Медвежонок преспокойно съел молоко и булку, а потом забрался ко мне на колени, свернулся клубочком и замурлыкал, как котенок. Убедившись, что он успокоился, я загасил лампу и тоже приготовился спать. Но в самый интересный момент мой сон был нарушен: медвежонок пристроился к двери в столовую и упорно хотел ее отворить. Я оттащил его раз и уложил на старое место. Не прошло получаса, как повторилась та же история. Пришлось вставать и укладывать упрямого зверя во второй раз. Через полчаса — то же… Наконец мне это надоело, да и спать хотелось. Я отворил дверь кабинета и пустил медвежонка в столовую. Все наружные двери и окна были заперты, следовательно, беспокоиться было нечего.
Но мне и в этот раз не привелось уснуть. Медвежонок забрался в буфет и загремел тарелками. Пришлось вставать и вытаскивать его из буфета, причем медвежонок ужасно рассердился, заворчал, начал вертеть головой и пытался укусить меня за руку. Я взял его за шиворот и отнес в гостиную. Эта возня начинала мне надоедать, да и вставать на другой день нужно было рано. Впрочем, я скоро уснул, позабыв о маленьком госте.
Прошел, может быть, какой-нибудь час, как страшный шум в гостиной заставил меня вскочить. В первую минуту я не мог сообразить, что такое случилось, и только потом все сделалось ясно: медвежонок разодрался с собакой, которая спала на своем обычном месте в передней.
— Ну и зверина! — удивился кучер Андрей, разнимая воевавших.
— Куда его мы теперь денем? — думал я вслух. — Он никому не даст спать целую ночь.
— А к гимназистам, — посоветовал Андрей
Медвежонок был помещен в комнате гимназистов, которые были очень рады маленькому квартиранту.
Было уже два часа ночи, когда весь дом успокоился. Но не прошло часа, как все повскакали от страшного шума в комнате гимназистов. Когда я прибежал в эту комнату и зажег спичку, все объяснилось.
Посредине комнаты стоял письменный стол, покрытый клеенкой. Медвежонок по ножке стола добрался до клеенки, ухватил ее зубами, уперся лапами в ножку и принялся тащить что было мочи. Тащил, тащил, пока не стащил всю клеенку, вместе с ней — лампу, две чернильницы, графин с водой и вообще все, что было разложено на столе. В результате — разбитая лампа, разбитый графин, разлитые по полу чернила, а виновник всего скандала забрался в самый дальний угол; оттуда сверкали только одни глаза, как два уголька.
Его пробовали взять, но он отчаянно защищался и даже успел укусить одного гимназиста. Словом, медвежонок не дал спать всю ночь. Следующий день принес новые испытания. Дело было летнее, двери оставались незапертыми, и он незаметно прокрался во двор, где напугал корову. Кончилось тем, что медвежонок поймал цыпленка и задавил его.
На следующую ночь, во избежание недоразумений, беспокойный гость был заперт в чулан, где ничего не было, кроме ларя с мукой. На следующее утро мы нашли медвежонка в ларе: он отворил тяжелую крышку и спал самым мирным образом прямо в муке.
Признаться сказать, я очень раскаивался, что взял медвежонка, и очень был рад, когда нашелся знакомый, который его взял.
— Помилуйте, какой милый зверь! — восхищался он. — Дети будут рады. Для них — это настоящий праздник. Право, какой милый.
— Да, милый… — соглашался я.
Мы все вздохнули свободно, когда наконец избавились от этого милого зверя и когда весь дом пришел в прежний порядок.
Но наше счастье продолжалось недолго, потому что мой знакомый возвратил медвежонка на другой же день. Милый зверь накуролесил на новом месте еще больше, чем у меня. Забрался в экипаж, заложенный молодой лошадью, зарычал. Лошадь, конечно, бросилась стремглав и сломала экипаж. Мы попробовали вернуть медвежонка на первое место, откуда его принес мой кучер, но там отказались принять его наотрез.
— Что же мы будем с ним делать? — взмолился я, обращаясь к кучеру. — Я готов даже заплатить, только бы избавиться.
На наше счастье, нашелся какой-то охотник, который взял его с удовольствием.
*****
Маркова Юлия
Охота на сову
Дорога, которой Сашка ходил в художку, лежала через парк. Парк разделял город на две части, и чтобы попасть из одной части в другую, нужно было пройти через парк или доехать на автобусе, его обогнув. Горожане в хорошую погоду, конечно же, предпочитали ходить пешком. Зимой в парке катались на лыжах и финских санях. Но сейчас была ранняя весна — лыжи и сани убраны до следующего года, автобусы заполнены пересекающими город пассажирами, а скамейки в парке пусты.
Сашка шел быстро, время от времени поправляя на плече сумку. Сегодня он пообещал маме обязательно принести домой натюрморт. Сашка торопился. По сторонам не смотрел. Что там могло быть интересного? Деревья стояли неподвижно, словно фигуры из «Море волнуется раз…», а серое небо над головой висело натянутым полотном.
Когда Сашка поравнялся со старым дубом, ему показалось, что на него кто-то смотрит. Он остановился. На большой черной ветке светлелся какой-то шар. Сашка присмотрелся. Сова! Вон как нахохлилась, лупоглазая!
Сашка не поверил своим глазам. Откуда тут быть сове? Осторожно, чтобы не спугнуть птицу, он сделал шаг по мокрому снегу. Сова сидела не шелохнувшись. Вид у нее был важный. Она явно Сашку игнорировала.
Тогда он сделал еще шаг, потом еще. Примостился на пне, достал из сумки альбом и простой карандаш и стал зарисовывать птицу. Руки быстро замерзли, и пальцы перестали слушаться. Сашка аккуратно положил рисунок в сумку.
— Почему опаздываешь? — учитель недовольно посмотрел на Сашку.
— Вот, — протянул набросок Сашка.
— Неплохо. Почему вдруг сова, а не ворона или попугай? — поинтересовался учитель. — Где ты сову нашел?
— В парке!
Птица и правда была, как живая: светло-серая, с узкими темными полосками, лупоглазая, большеголовая.
В следующий раз к старому дубу Сашка бежал вприпрыжку. Сова снова сидела на той же ветке. Она как будто ждала Сашку. Но как только он приблизился к птице, та вдруг веером расправила крылья, распушилась, завертела головой, заволновалась. Потом она раздулась, как шар, перья ее встали дыбом. Птица на глазах увеличивалась в размерах, стала переступать с лапы на лапу, но не металась, а уставилась на Сашку своими круглыми коричневыми глазами, словно придумывая, как его сильнее напугать. Сашка быстро сделал несколько набросков. Так появились еще рисунки, а потом и еще: сова, застывшая перед дуплом, недовольная сова-шар, сова-веточка — тонкая и длинноногая, как модели в телевизоре.
Снег быстро таял. В парке по дорожкам текли настоящие реки.
— Через парк не ходи, поезжай на автобусе, а то ноги промочишь, — сказала мама собиравшемуся в художку Сашке. — Сова твоя никуда не денется, в следующий раз нарисуешь, видно, прижилась в парке.
На автобусе Сашка не поехал, свернул в парк — он решил сделать последний набросок.
Войдя в парк, Сашка услышал странные хлопки, похожие на запуск петард. Вороны закаркали, как будто закричали. «Зачем днем устраивать салют?» — удивился Сашка. Потом хлопки раздались снова. И словно накатившей волной Сашку охватил ужас: «Это никакие не петарды! Это самые настоящие выстрелы».
Он сломя голову побежал к старому дубу. Как назло, быстро бежать не получалось. Все дорожки были еще покрыты льдом. А сверху — вода. Ноги Сашку не слушались — разъезжались. Сашка упал. Раздумывать о том, каким придет в художку, времени не было — нужно как можно быстрее добраться до старого дуба. Выстрелы слышались отчетливей.
К старому дубу Сашка прибежал весь мокрый. Шапка съехала набок, шарф сбился. На дорожке стояли двое, один — с ружьем. Вернее, с винтовкой, из какой стреляют в тире. На ветке сидела сова и никуда улетать не собиралась. Сашкино сердце бешено заколотилось. Тот, что с ружьем, в нее целился.
— Не стреляйте! — закричал Сашка.
— Спасайся! — крикнул он сове. — Глупая птица! Прячься! Что сидишь?
Но птица сидела неподвижно, как будто людей не видела.
Тогда Сашка со всей силы толкнул того, что с ружьем, и он выстрелил куда-то в сторону. С карканьем взметнулись с соседних деревьев вороны. Сова взмахнула крыльями и бесшумно, словно кошка, исчезла. Наступила тишина. Сашка сделал несколько шагов назад и остановился. Он испуганно смотрел на стрелявшего. Стрелок как ни в чем не бывало закинул винтовку за спину.
— Зачем в птиц стреляете? — тихо спросил Сашка.
— Ты, малец, иди, куда шел, — сказал второй.
— Убийцы, — сквозь подкативший к горлу ком выговорил Сашка.
— Ты так, пацан, не выражайся! Поосторожнее в выражениях-то. Никакие мы не убийцы. Мы — охотники, — сказал тот, что с винтовкой.
— Никакие вы не охотники, вам что, есть нечего?
— А мы не для еды, мы для интереса, — ухмыльнулся первый. — Хобби у нас такое.
Всю дорогу до художки Сашка проплакал. Он знал, что не мужское это дело — лить слезы, но ничего не мог поделать, слезы катились сами. Сашка не мог понять, что забавы ради люди могут вот так просто скинуть с плеча винтовку, прицелиться и выстрелить в живую птицу.
Домой Сашка возвращался, когда почти стемнело. На автобусе он не поехал — решил идти через парк. Надеялся увидеть сову. Но старый дуб был пуст. На душе у Сашки было тоскливо. Никакой радости от того, что спас птицу, он не испытывал. Сова улетела. Улетела навсегда.
*****
Масс Анна
Чапа
Мой папа — геолог. Он ищет нефть в пустыне. Однажды от него пришло письмо из экспедиции. Папа написал, что в том месте, где он сейчас работает, очень много черепах и он поймал для меня одну, маленькую.
«ОНА НЕ БОЛЬШЕ ТВОЕЙ ЛАДОНИ, — писал папа большими печатными буквами, чтобы я мог прочитать письмо. — У НЕЁ ЕЩЁ ПАНЦИРЬ НЕ ОЧЕНЬ ТВЁРДЫЙ. Я ПОСАДИЛ ЕЁ В ЯЩИК ИЗ-ПОД ПОСЫЛКИ И КОРМЛЮ ОГУРЦОМ И ХЛЕБОМ. СИМПАТИЧНАЯ ОЧЕНЬ ЧЕРЕПАШКА. ОНА ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ».
Ещё бы она мне не понравилась! Я всем во дворе рассказал, какую мне папа поймал черепашку и как он её кормит огурцом и хлебом. Я прозвал её Чапа.
В каждом письме папа теперь специально для меня писал про черепашку:
«ОНА ДОВОЛЬНО ПРОВОРНАЯ. БЕГАЕТ ПО ЯЩИКУ, ТЫЧЕТСЯ В СТЕНКИ. Я ЕЙ НАСЫПАЛ В ЯЩИК ПЕСКУ, ЧТОБЫ ОНА ЧУВСТВОВАЛА СЕБЯ В ПРИВЫЧНОЙ ОБСТАНОВКЕ».
Да! Надо и мне подумать об уголке для Чапы. Песок-то у нас есть во дворе, а вот ящик?..
Мама сказала:
— Могу тебе дать коробку из-под ботинок.
— Нет, в коробке ей тесно будет.
Я вышел во двор и встретил Анюту. И она придумала, где ящик достать: возле ларька, где апельсины продают.
Мы выбрали ящик с наклейкой — аист, а в клюве у него апельсин. Поставили ящик в мою комнату, под окном. Мама разрешила взять пластмассовую мисочку, мы её закопали в песок по самый край, налили воды, и получилось как будто озеро.
В ожидании Чапы я поселил в ящике пластмассового крокодила, зайца и пожарную машинку.
Папа писал:
«РОТ У НЕЁ — КАК КЛЮВИК, А ПАНЦИРЬ — СВЕТЛО-КОРИЧНЕВЫЙ В ТЁМНЫХ РАЗВОДАХ, ЧТОБЫ НЕЗАМЕТНО БЫЛО СРЕДИ ПЕСКА. НАЗЫВАЕТСЯ «ЗАЩИТНАЯ ОКРАСКА».
Скорее бы, скорее бы увидеть Чапу, посмотреть, как она берёт хлеб своим клювиком!
«ЧТО-ТО ЗАГРУСТИЛА ЧЕРЕПАШКА, — написал папа в последнем письме. — СВОЙ ЛЮБИМЫЙ ОГУРЕЦ И ТОТ НЕ ЕСТ. НА ЗАДНИЕ НОЖКИ ПРИВСТАНЕТ, ПЕРЕДНИМИ О СТЕНКУ ЯЩИКА ОБОПРЁТСЯ, ШЕЙКУ ВЫТЯНЕТ И ПОДОЛГУ ТАК СТОИТ».
Я подумал: а ведь и правда загрустишь. Если бы, например, меня в ящик посадили, даже в самый просторный, — я бы ещё как загрустил! Главное, я бы знал, что все ребята во дворе бегают, а я — в ящике. Нет, я её, конечно, буду выпускать, пускай по квартире ползает. Но всё равно для неё и вся наша квартира будет вроде большого ящика. Она ведь к пустыне привыкла.
Однажды мама сказала:
— Угадай, что завтра случится хорошее?
— Черепашка приедет! — догадался я.
— Бессовестный ты всё-таки, Андрюшка! Папа! Папа завтра приезжает.
— Ну да, папа, — согласился я, — и привезёт черепашку.
Утром мама сказала:
— Творог и молоко на столе. Ешь, а я буду пирожки печь.
И она стала печь пирожки с капустой.
Наконец раздался долгожданный звонок. Папин звонок! Мы с мамой наперегонки побежали открывать дверь. Папа был такой загорелый — просто чёрный, только зубы сверкали. Он обнял маму, потом подхватил меня на руки и подкинул.
— Ого, как вырос!
— Папа, открой скорее чемодан! — потребовал я. — Она же задохнётся!
— Кто? — спросил папа.
— Как кто? Черепашка!
Папа сказал смущённо:
— Ты уж прости меня. Я её отпустил.
— Как?..
— Понимаешь, — сказал папа, — я её перед самым отъездом вынул из ящика — пусть, думаю, в последний раз прикоснётся к родной земле. Положил её на песок, а она как припустит! Бежит от меня, только ямки в песке от её ног остаются. Я бы мог её, конечно, догнать... Но пожалел. Я подумал: Андрей меня поймёт. Не рассердится.
А я и не рассердился. Наоборот, обрадовался. Я бы точно так же поступил на папином месте!
*****

Мелихан Константин
Русалка
Рогов явился в школу раньне всех. Раздевалка была ещё пуста, и Рогову пришлось спрятаться за собственное пальто.
Когда в раздевалку вошла Орлеанская, Рогов высунул из рукава пальто руку и замогильным голосом сказал:
– Здравствуй, красавица!
Hо Орлеанская почему-то испугалась и бросилась бежать.
– Стой, дурочка с переулочка! – крикнул Рогов и бросился за ней.
Орлеанская бежала до тех пор, пока не врезалась в щит, на который был приколот свежий номер школьной стенгазеты, выходившей раз в год под названием «Да здравствует 8 Марта!»
– Ты что, очумела?! – тяжело дыша, проговорил Рогов и достал из портфеля плитку шоколада.
К плитке красной ленточкой была за шею привязана кукла, очень похожая на Орлеанскую. Только без ног. Вместо них свисал рыбий хвост.
– Русалка, – пояснил Рогов. – По мотивам детского датского писателя Андерсена.
Орлеанская улыбнулась и сказала:
– Спасибо огромное!
– Поджаристо! – схохмил Рогов. – Hоси на здоровье.
После первого урока в классе поднялся веселый галдеж. Выясняли, кто, кому, что и за сколько. И лишь Рогов не находил себе места и то и дело выглядывал в коридор. Там, отвернувшись от всего мира, одиноко стояла Пафнутьева и делала вид, что читает стенгазету. Хотя даже тупому, как полено, было ясно, что стенгазеты никто не читает. Тем более – в праздники.
Hаконец Рогов не выдержал и подошел к Орлеанской:
– Где шоколад?
– Съела, – ответила Орлеанская.
– Кто же подарки ест?! – возмутился Рогов. – Это же память обо мне светлая!
– Хочешь, фольгу отдам? – сказала Орлеанская.
– У меня от фольги зубы болят, – сказал Рогов. – Русалку тогда гони!
И Рогов стал вырывать у Орлеанской свой подарок.
Тут раздался треск – и нижняя половина русалки перешла к Рогову, а верхняя, и лучшая её половина, осталась у Орлеанской.
– Свинья лохматая, – сказала она.
– А я – Рогов, – схохмил Рогов и вышел в коридор.
Пафнутьева уже изучала висевший рядом со стенгазетой план эвакуации людей при пожаре третьего этажа.
– Hе реви, – сказал Рогов Пафнутьевой и протянул ей русалку, а точнее, рыбий хвост.
Пафнутьева засопела и сделала вид, что подарки её не интересуют.
– Бери, бери, – ласково сказал Рогов. – Hе стесняйся.
Пафнутьева взяла хвост и стукнула им Рогова по голове.
Рогов лязгнул зубами, но сдержался.
– Hу, Пафнутьева! – сказал он и сжал кулаки. – Твоё счастье, что сегодня Восьмое марта!
*****
Мелихан Константин
Заслуженная оценка
Класс замер. Изабелла Михайловна склонилась над журналом и, наконец, произнесла:
— Рогов.
Все облегченно вздохнули и захлопнули учебники. А Рогов вышел к доске, почесался и почему-то сказал:
— Хорошо выглядите сегодня, Изабелла Михайловна!
Изабелла Михайловна сняла очки:
— Ну-ну, Рогов. Начинай.
Рогов шмыгнул носом и начал:
— Прическа у вас аккуратная! Не то, что у меня.
Изабелла Михайловна встала и подошла к карте мира:
— Ты что, не выучил урок?
— Да! — с жаром воскликнул Рогов. — Каюсь! Ничего от вас не скроешь! Опыт работы с детьми — колоссальный!
Изабелла Михайловна улыбнулась и сказала:
— Ой, Рогов, Рогов! Покажи хоть, где Африка находится.
— Там, — сказал Рогов и махнул рукой за окно.
— Ну, садись, — вздохнула Изабелла Михайловна. — Тройка...
На перемене Рогов давал товарищам интервью:
— Главное — этой кикиморе про глазки запустить...
Изабелла Михайловна как раз проходила мимо.
— А, — успокоил товарищей Рогов. — Эта глухая тетеря дальше двух шагов не слышит.
Изабелла Михайловна остановилась и глянула на Рогова так, что Рогов понял: тетеря слышит дальше двух шагов.
На следующий же день Изабелла Михайловна опять вызвала к доске Рогова.
Рогов стал белым как полотно и прохрипел:
— Вы ж меня вчера вызывали!
— А я ещё хочу, — сказала Изабелла Михайловна и прищурилась.
— Эх, такая улыбка у вас ослепительная, — промямлил Рогов и затих.
— Ещё что? — сухо спросила Изабелла Михайловна.
— Ещё голос у вас приятный, — выдавил из себя Рогов.
— Так, — сказала Изабелла Михайловна. — Урок ты не выучил.
— Всё-то вы видите, всё-то вы знаете, — вяло сказал Рогов. — А зачем-то в школу пошли, на таких, как я, здоровье гробите. Вам бы к морю сейчас, стихи писать, человека хорошего встретить...
Склонив голову, Изабелла Михайловна задумчиво водила по бумаге карандашом. Потом вздохнула и тихо сказала:
— Ну, садись, Рогов. Тройка.
*****
Москвина Марина
Блохнесское чудовище (из книги "Моя собака любит джаз")
      Вдруг - ни с того ни с сего - как гром среди ясного неба: у нашего Кита завелись блохи. Блохи очень приспособлены к жизни. Они пришли к нам из тьмы веков и, наверное, будут прыгать и скакать, когда погаснет Солнце и наша цивилизация исчезнет с лица Земли.
Папа схватил Кита, как орёл курочку, сунул в ванну и намылил дегтярным мылом. Блохи обалдели. У них был такой ошалелый вид! Мы думали: никто не уйдёт живым, все найдут себе тут могилу. Но они проявили самообладание и дружно перебежали к Киту на нос. Я поймал несколько штук.
      - Где ты их находишь, где?! - кричал папа.
      - Сейчас я тебе покажу, - отвечал я, - и ты запомнишь.
      - А что? Какое чувство, - кричал папа, - когда ты поймал блоху?
      - Чувство радости, - отвечал я.
      Тут они взяли и перескочили на папу. Папа бил их газетой, крича:
      - Андрюха! Они скачут по моей груди!
      Он гонял их с места на место, пока вся компания почти без потерь снова не оказалась на Ките.
      - Только весёлое животное, как блоха, - сказал папа, - не станет предаваться унынию после таких сокрушительных ударов судьбы.
      И вызвал ветеринара.      
      - На что жалуемся? - спросил ветеринар.
      Кит лежал у меня в постели. Я боюсь: если не пускать на кровать Кита, он может не понять, в чём дело, и подумает, что его разлюбили.
      - Кто это? - спросил ветеринар, осмотрев Кита.
      - Это блохи, - ответил папа. И беззаботно добавил: - Что за собака в наше время без блох?
      - А кто вам сказал, что это собака? - спрашивает ветеринар.
      Я знал, я давно подозревал, что Кит не собака, а четвероногий человек.
      - Это короткоухая такса за двести рублей, - твёрдо произнес папа. - Купленная мной и Андрюхой на Птичьем рынке.
      - Вас обманули, - сказал ветеринар. - Это крыса. Циклопическая американская крыса. Вид найден в городе Бостоне, штат Массачусетс, во время ремонта канализационных труб. Бостонцы привозят их в клетках на Птичий рынок и продают в качестве такс.
      - А-а-а! - закричала мама и грудью заслонила меня от Кита.
      Все сразу вспомнили его странное поведение: как он любит пожёвывать папино ухо, ест подчистую всё на своем пути и как он в овраге - первый - покинул тонущий в луже плот.
      - Значит, наш Кит - это крыса? - задумчиво сказал папа.
      - Да, - вздохнул ветеринар. - И среди этих крыс встречаются людоеды.
      Мама закачалась.
      Почуяв неладное, Кит сделал вид, что он глубокий старик, и стал доканывать нас своими печальными вздохами. Я хотел к нему подойти, чтобы он знал, что мне неважно его происхождение, но мама вцепилась в меня, как медведь коала в эвкалипт.
      - Так вот почему на даче, - задумчиво сказал папа, - он в окне выгрыз форточку и вылетел в огород!..
      - Это настоящий крысиный поступок, - сказал ветеринар.
      - А я его понимаю! - говорю. - Я-то по опыту знаю, что такое одиночество.
      - Но всё равно, - говорит папа, - зачем же окна грызть?
      А я говорю:
      - Потому что оно ему мешало! Его неведомая сила влечет. Он ничего с собой не может поделать.
      - Вот именно - неведомая сила, - зловеще произнёс ветеринар. - Он дома гадит?
      - Никогда!
      - Уникальный случай! - Ветеринар вынул фотоаппарат и нацелил на Кита объектив.
      Кит дико затрясся.
      - Видите? - сказал ветеринар. - Не хочет фотографироваться. Боится, что его разоблачат.
      - Раз крыса, так крыса, - говорю я. - Подумаешь!
      - Если Кит съест папу, - сказала мама, - я не переживу.
      - А не надо его злить, - говорю. - В случае чего я запру его в комнате.
     Бедный Кит. Он, умевший уходить отовсюду, где ему не нравилось, и удирать ото всех, кого он не любил, в мгновение ока очутился в лапах ветеринара. Тот сжимал его цепко, профессионально. И уже уходил от нас, бормоча:
      - В доме ребёнок... опасно... внизу... спецмашина... эти крысы такие коварные...
      Он ещё что-то бормотал, унося Кита, но я не слышал.
      Я орал:
      - КИТ! КИТ!!!
      Я рвался к нему, но мама держала меня. И папа меня держал.
      - Это катастрофа, - растерянно шептал папа. - Это катастрофа! -  Но держал крепко.
      И тогда я понял, что уйду из дома. Буду бродить, вспоминая Кита и родителей. Но, конечно, никогда не вернусь. Никогда. Они поймут, что значит потерять САМОЕ БЛИЗКОЕ СУЩЕСТВО. Тогда они  п о й м у т.
      Ветеринар уходил. А я ничем не мог помочь Киту! Наши взгляды встретились. В последний раз. В полной тишине.
      И тут Кит сказал:
      - ВЫ ЧТО, ПСИХИ? Слышал бы мой дедушка, ТАКС КЕНТЕРБЕРИЙСКИЙ, эту белиберду! Ветеринар ненормальный. Он сбежал из сумасшедшего дома... Андрюха! - сказал Кит. - Положи меня в кровать.
      Это было первый и последний раз в жизни. Больше Кит ничего не говорил. И ветеринар тоже. Но прежде чем исчезнуть из нашей жизни навсегда, он обернулся на пороге и сказал:
      - От блох хороша черемичная настойка.
*****
Надыршин Василий
Новенький
Не помню, как его звали. Он жил на Сортировочной и в нашу школу перешёл временно, потому что его мать положили в больницу, а здесь, в третьем микрорайоне, жила бабушка. Новенького посадили со мной, и это мне не понравилось: значит, когда я просил посадить меня с Колькой Лыковым - нельзя, посадите с Саней Табуховым - опять нельзя, а тут, оказывается, можно!
Новенький несколько раз обратился ко мне с какими-то дурацкими вопросами: «как зовут?», «где живёшь?»... Я отвечал нехотя, сквозь зубы, и он отвязался.
А после уроков его повели бить. Это называется «прописка». Бьют несерьёзно, больше для формы, как говорится, ничего личного, просто традиция такая. Новенький, увидев толпу, которая его окружила, метнулся к стоящему рядом Серёжке Романову, отбросил его ударом в сторону и, ловко увернувшись от Кольки Лыкова, словно ветер, скрылся во дворах. За ним побежали, но догнать не смогли. Серёжка Романов, всхлипывая, вытирал кровь с разбитой губы, а мы хмуро смотрели на него. Решили не ждать завтрашнего дня, а рассчитаться с новеньким сегодня же, во что бы то ни стало.
- Димон, ты же сидел с ним! 3айди к нему, позови его к себе домой - музыку там послушать или чего ещё... — попросил меня Колька Лыков.
- Ты же умный, схитри как-нибудь, чтобы он вышел на улицу.
Мне польстило, что ко мне обратился Колька, что он при всех назвал меня умным, что поручение, которое требует смекалки и находчивости, по его мнению, могу выполнить только я.
Через полчаса я уже звонил в дверь квартиры, где жил новенький.
-Тебе чего?
— Как чего? Посмотреть в твои глаза! — насмешливо сказал я. - Ты-то умчался, как быстроногая лань, а я за тебя получил по полной программе.
- А ты-то при чём?
- Как при чём? - удивился я. - Мы же вместе сидим, значит, мы друзья, вот мне за тебя и вломили! До сих пор рёбра болят... Пройти-то можно?
-Проходи...
Мы попили чай, он показал свои рисунки... Неплохо он рисовал. Потом я посмотрел на часы и позвал его к себе в гости.
-Давай только не сегодня!
Внутри у меня всё упало: ребята из нашего класса уже ждали нас в засаде возле недостроенного дома.
- Понимаешь: у меня братишка болеет, и я хотел, чтобы ты нарисовал ему какую-нибудь картинку, он любит разные сказочные сюжеты...
- Ну, раз так, то пойдём...
Тот путь я помню до сантиметра, словно шёл босиком по гвоздям. Новенький что-то говорил мне, а я торопливо кивал головой. Недостроенный дом. Я вижу выбитый асфальт, рулоны рубероида, краешек пакета, где лежат альбомные листы и краски... Горячий воздух, словно напильник, режет мою грудь. Я остановился. А новенький сделал ещё несколько шагов. Кусты шевельнулись. Всё! Навстречу нам медленно вышел Колька Лыков и зловеще улыбнулся.
Самое страшное было дальше. Судьба, видно, решила провести меня до последнего круга моего ада. Новенький вдруг взвизгнул, схватил камень и крикнул: «Димон, беги!». Но, увидев, что нас уже окружили, что мне не убежать, он набросился на Тольку Власова, освобождая мне путь.
- Димон, беги! Чего ты стоишь?
И тут я улыбнулся, а остальные засмеялись. Только тогда он всё понял и посмотрел на меня. Удивлённо, недоверчиво. В ту секунду мне показалось, что сожжённая этим взглядом кожа, словно чулок, сползла с моего тела...
...Уже много лет я мечтаю кого-то спасти: вытащить тонущего из воды, защитить девушку от хулиганов, вынести раненого с поля боя, я согласен даже умереть, совершая героический поступок. Но никто на моём пути не тонет, никто не горит, никто не просит меня о помощи. В жалобно протянутых ладонях я несу своё окровавленное сердце: всё надеюсь, что когда-нибудь увижу преданного мною паренька и он меня простит. Или хотя бы поймёт. Или, по крайней мере, выслушает... Но он живёт где-то на Сортировочной, в нашу школу его перевели временно, и наши жизненные пути всё никак не могут пересечься.
*****
Надыршин Виталий
Два апельсина
       … Белоснежный автомобиль БМВ-Х5 припарковался возле центрального входа в городской рынок. Из машины вышел респектабельный мужчина в чёрном кожаном пиджаке. Он нажал на брелок и машина по-кошачьи мяукнув, мигнула фарами:
– Мол, иди, я подожду. 
      Подойдя к ларьку с овощами и фруктами, он занял очередь. Собственно очереди не было. Впереди стояло  два человека. Маленький мальчик, очевидно внук впереди стоящей средних лет женщины, конючил монотонным голосом, теребя её за руку:
      – Ба, купи два апельсина. Купи два апельсина. Купи.
      Почему именно два, он не уточнял. Женщина отмахивалась от мальчишки и не обращала на него внимания. Малыш настойчиво продолжал бубнить свою просьбу, которая постепенно переходила в настойчивое требование.           Услышав фразу малыша – «два апельсина», мужчина неожиданно для себя вспомнил своё очень далёкое детство. Мысли унесли его в прошлое. 
      Примыкающий к селу Капустин Яр военный городок, всегда несколько отличался от своего соседа – села, лучшим продуктовым обеспечением. Пронёсшийся слух, что в овощной магазин городка завезли апельсины, мгновенно образовал на улице у выносного прилавка магазина огромную очередь.
      Нельзя сказать, что этот фрукт был большой диковинкой для семей военнослужащих, нет. Года три четыре назад их уже завозили, но мало: разошлись между, так сказать, «своих». Хотя грузинские мандарины к Новому году завозили чаще: раз в год.
      Нет, а что вы хотите – 1957 год, всё-таки, на дворе.
      Очередь у прилавка еле-еле двигалась. Давали по пять килограмм в руки. Естественно стояли семьями: когда ещё купишь эту диковинку.
      … Худенький, невысокого роста мальчик лет девяти терпеливо стоял в очереди за полной женщиной, не отрываясь от неё ни на сантиметр: иначе затопчут. Очередь, как всегда, оживлённо обсуждала текущее положение в стране и в мире. Иногда вскользь высказывали предположение, что к очередному приезду Хрущёва в центральный универмаг завезут импортные товары.
      – Скорее бы приезжал, – рассуждали женщины. Наконец мальчик очутился возле прилавка.
      – Дайте два апельсина, пожалуйста, – едва слышно проговорил он. 
      – Сколько? – переспросила удивлённая продавщица.
      – Два, – повторил мальчик. 
      – Миленький, что же ты три часа простоял в очереди из-за двух-то апельсинов? Попросил бы, я отпустила без очереди.
      Она взвесила на весах два оранжевых шарика и назвала сумму. Мальчик раскрыл кулачёк и протянул деньги. Несколько копеек не хватало. Продавщица непроизвольно, скорее, в силу профессиональной привычки, бросила взгляд на гору фруктов, выискивая апельсин поменьше, но они были все, как на подбор. 
Потом,  спохватившись, произнесла:
      – Бери детка.
      Над прилавком повисла вязкая тишина. Полная женщина, только что уложившая купленные апельсины в плетёные сетки (авоськи), вытащила один апельсин и буквально, всунула его в руки мальчика:        И тут, словно по команде, стоявшие рядом с прилавком покупатели, с разрешения продавщицы, взяли по апельсину и положили перед изумлённым мальчуганом. Продавец быстро соорудила большой кулёк и вложила туда все апельсины. Мальчик стоял и удивлённо смотрел на довольно большой пакет, не решаясь взять неожиданный подарок. Над очередью продолжала висеть тишина. Стоявший рядом офицер взял пакет и протянул обескураженному мальчишке. 
      – Иди, малыш домой. Иди, дорогой.
      Мальчуган сделал три-четыре шага, остановился, посмотрел на  пакет, перевёл взгляд на взрослых, с неподдельным интересом наблюдавших за ним, медленно вернулся к прилавку, положил пакет и вытащил оттуда два апельсина. 
      – Спасибо. Мама будет ругать.
      Повернулся и, при полной тишине, медленно, с взрослой достойностью направился в сторону дома.       Руки продавщицы продолжали машинально взвешивать очередные пять кило, глаза же уставшей женщины, наполненные слезами, провожали уходящего мальчика. А стоявшая чуть в сторонке старушка, незаметно для других, перекрестила его спину и едва слышно произнесла:
      – Иди с Богом, маленький!
      Все понимали: мальчуган только что совершил настоящий взрослый поступок. Пожалуй, для его лет, героический. И только в конце очереди люди продолжали болтать о своих делах, возмущаясь медленному продвижению очереди. Они не обращали внимания на проходящего мимо них мальчика, крепко держащего в руках два апельсина.
      … Респектабельный мужчина неторопливо взял с прилавка два апельсина и протянул мальчишке. Потом выбрал несколько пучков зелени, рассчитался с продавщицей и медленно побрёл к автомобилю.
*****
Никольская Анна
Вадимкины слезы
Вадимка сидел на берегу и смотрел, как старый тополь роняет белоснежные, кружащиеся в застывшем воздухе пушинки. Тонкое поскуливание нарушило спокойствие утра.
Мальчик вздрогнул – вспомнил, зачем пришел сюда. Слезы подкрались к горлу и стали душить, но он сдерживался – не плакал.
Вчера ощенилась Жучка: принесла четверых, от кого – неизвестно. Мать увидала Жучкин живот и давай причитать на всю деревню: «Опять не углядел! Сколько раз говорила, не отпускай собаку со двора!?»
Мать приказала к вечеру от щенков избавиться – в речке утопить. Легко приказать, а вот попробуй, исполни! Они хоть и маленькие, слепые, а все же живые существа!
Холщевый мешок, куда мать сложила бедолаг, лежит рядом. Щенята выбрались наружу и белыми комочками ползают в ярко-зеленой, как новый бархат, траве. В поисках маминого горячего живота тыкаются слепыми мордочками друг в дружку и жалобно поскуливают. Голодные…
Представить себе, как будет топить Жучкиных щенят, Вадимка не мог. Размазывая грязными ладошками слезы, утер лицо, сложил щенят обратно в мешок и решительно направился в деревню.
У сельпо в ожидании утреннего хлеба толпился народ – все больше женщины. Увидав знакомое лицо, Вадимка подошел к крылечку.
– Здравствуйте, тетя Маша, – обратился к  дородной женщине.
– Здорово! Чего это в мешке? – сразу заинтересовалась любопытная тетя Маша.
–Щенки Жучкины. Может, возьмете?
– Разве это щенки? Крысята какие-то, – сострила тетя Маша, и собравшиеся вокруг женщины прыснули.
Сельпо открыли, и тетя Маша деловито направилась к дверям. Вздохнув, мальчик уныло поплелся прочь.
– Вадик, постой!
Вадимка обернулся: Николай Егорыч – колхозный ветеринар.
– Ты вот что, ступай к деду Борису – охотнику. У него Сильва ощенилась. Авось возьмет старик твоих-то.
Окрыленный мчался Вадимка к дому охотника. Во дворе неистово залилась собака.
– Цыц, Сильва! Никто твоих детей не тронет, – послышался из-за забора скрипучий голос. – Кого там нелегкая принесла?
– Здравствуйте, дедушка. Это я – Вадимка.
– Ну, говори, зачем пожаловал?
– Жучка наша ощенилась, а мать велела от щенков избавиться… Не могу я их топить. Рука не поднимается! Может, их того… Сильве?
– Ишь, чего удумал! У ней своих восемь штук, не прокормит! – дед осерчал не на шутку.
– Что ж делать, дедушка?! – в голосе Вадимки зазвенело отчаяние.
Подошла Сильва и обнюхала притихших щенят.
– Что, мать, взять что ли? – дед вопросительно глянул на Сильву. Та уже самозабвенно вылизывала малышей.
– Эх, ну что с тобой делать. Ладно, двоих, пожалуй, потянем.
– Спасибо! – Вадимка готов был расцеловать деда.
Довольные щенки сосали новую маму, а дед Борис советовал:
– К бригадиру нашему сходи. У него собака вот-вот ощенится, авось и приютит бедолаг.
Но бригадир Вадимку и на порог не пустил. Услыхал о чем речь и дверь перед носом захлопнул.
Загрустил Вадимка. Сел возле сельской библиотеки на лавочку, прижал щенят к груди и задумался, что дальше
делать. Мимо шла баба Люба.
– Чего не весел, сынок? – поинтересовалась старушка. Вадимка кивнул на щенков:
– Мать утопить велела...
– Батюшки! – схватилась за сердце баба Люба. –А ну, шагай за мной, – скомандовала и направилась к своей избушке. Озадаченный Вадимка не отставал.
– Вот мы и дома, – баба Люба отворила дверь. – Стешка! Где ты, негодница?
На печке среди цветастых подушек лежала пушистая серая кошка. Она кормила трех уже подросших котят.
– Глянь, кого тебе принесла, –баба Люба взяла одного щенка и подложила Стеше под бок. Кошка зашипела и выгнула спину дугой.
– Чего испугалась, глупая? – рассмеялась старушка. – Погоди маленько, – со знанием дела обернулась к Вадимке, - скоро освоится.
Крепко прижав последнего щенка к груди, Вадимка шел домой. «Ничего, – думал он, – один – не четыре. Мать – не железная, сжалится».
– Мам, можно он у нас останется?
Женщина оторвалась от хозяйства и всплеснула руками:
– Ты зачем его обратно приволок? Иди, и чтобы с щенком обратно не возвращался!
Мальчик направился к речке. «Ничего, ничего, – подбадривал себя, – у него и глазок-то пока нет, не слышит, ничего не почувствует».
Так, успокаивая себя и храбрясь, Вадимка дошел до реки. Щенок, словно предчувствуя неладное, заерзал беспокойно, закрутился. Ком подкатил к горлу. Вадимка снял рубашку, брюки. Оставшись в одних трусах, еще долго стоял на берегу, не решаясь ступить в воду. Лицо мальчика не выражало ничего, кроме покорности. На щенка не смотрел. Держа его в ладошке, на вытянутой руке, сделал шаг, второй, ступил в воду глубже, оттолкнулся и поплыл. Можно было просто закинуть щенка подальше, но Вадимке это казалось кощунством. Щенок присмирел и спокойно, доверившись человеку, лежал на ладони.
Вадимка просто опустил руку в воду, развернулся и поплыл к берегу. Он не оборачивался, лишь слышал позади негромкие всплески. Щенок не пищал, не звал на помощь маму. Он тихо боролся за свою так недавно начавшуюся жизнь. От этой беззвучной борьбы Вадимке стало жутко.
Вадимка выбрался на берег и лишь тогда обернулся. Бедняга уцепился за проплывавшую мимо ветку, но силы заканчивались. Слепая мордочка то появлялась, то исчезала в воде. Его все дальше уносило течением. Вадимка не мог оторваться от белого пятнышка. Сколько сил, любви к жизни заключалось в этом крохотном, тщедушном существе!
Мальчик оцепенел. На глаза сами собой наворачивались слезы. Он бросился в воду. Что было сил, плыл назад, туда, где все еще боролось со смертью живое существо.
Как добрался до берега – не помнил. Безжизненное тельце походило теперь на мягкий мешочек мокрой шерсти. Вадимка кричал, звал, тряс, стараясь привести щенка в чувство. Наконец, щенок слабо закашлялся, из раскрытого рта полилась вода, он хрипло вздохнул.
– Жив! Милый мой! Хороший! – навзрыд плакал Вадимка.
Теперь дороже этого маленького существа для него не было никого на свете! Вадимка не боялся больше укоров матери и гнева отца. Отныне он будет слушать лишь собственное сердце. Накопившиеся слезы вырвались из груди, и Вадимка дал им волю.
То были хорошие слезы. Слезы раскаяния.
*****
Носов Евгений
Тридцать зёрен
Ночью на мокрые деревья упал снег, согнул ветви своей рыхлой сырой тяжестью, а потом его схватило морозцем, и снег теперь держался на ветках крепко, будто засахаренная вата.
Прилетела синичка, попробовала расковырять намерзь. Но снег был тверд, и она озабоченно поглядела по сторонам, словно спрашивая: «Как же теперь быть?»
Я отворил форточку, положил на обе перекладины двойных рам линейку, закрепил ее кнопками и через каждый сантиметр расставил конопляные зерна. Первое зернышко оказалось в саду, зернышко под номером тридцать — в моей комнате.
Синичка все видела, но долго не решалась слететь на окно. Наконец она схватила первую коноплинку и унесла ее на ветку. Расклевав твердую скорлупку, она выщипала ядро.
Всё обошлось благополучно. Тогда синичка, улучив момент, подобрала зернышко номер два...
Я сидел за столом, работал и время от времени поглядывал на синичку. А она, все еще робея и тревожно заглядывая в глубину форточки, сантиметр за сантиметром приближалась по линейке, на которой была отмеряна ее судьба.
— Можно, я склюю еще одно зернышко? Одно-единственное?
И синичка, пугаясь шума своих собственных крыльев, улетела с коноплинкой на дерево.
— Ну, пожалуйста, еще одно. Ладно?
Наконец осталось последнее зерно. Оно лежало на саном кончике линейки. Зернышко казалось таким далеким, и идти за ним так боязно!
Синичка, приседая и настораживая крылья, прокралась в самый конец линейки и оказалась в моей комнате. С боязливым любопытством вглядывалась она в неведомый мир. Ее особенно поразили живые зеленые цветы и совсем летнее тепло, которое овевало озябшие лапки.
— Ты здесь живешь?
— Да.
— А почему здесь нет снега?
Вместо ответа я повернул выключатель. Под потолком ярко вспыхнула электрическая лампочка.
— Где ты взял кусочек солнца? А это что?
— Это? Книги.
— Что такое книги?
— Они научили зажигать это солнце, сажать эти цветы и те деревья, по которым ты прыгаешь, и многому другому. И еще научили насыпать тебе конопляных зернышек.
— Это очень хорошо. А ты совсем не страшный. Кто ты?
— Я — Человек.
— Что такое Человек?
Объяснить это маленькой глупой синичке было очень трудно.
— Видишь нитку? Она привязана к форточке...
Синичка испуганно оглянулась.
— Не бойся. Я этого не сделаю. Это и называется у нас — Человек.
— А можно мне съесть это последнее зернышко?
— Да, конечно! Я хочу, чтобы ты прилетала ко мне каждый день. Ты будешь навещать меня, а я буду работать. Это помогает Человеку хорошо работать. Согласна?
— Согласна. А что такое работать?
— Видишь ли, это такая обязанность каждого человека. Без нее нельзя. Все люди должны что-нибудь делать. Этим они помогают друг другу.
— А чем ты помогаешь людям?
— Я хочу написать книгу. Такую книгу, чтобы каждый, кто прочитает ее, положил бы на своем окне по тридцать конопляных зерен...
Но, кажется, синичка совсем не слушает меня. Обхватив лапками семечко, она неторопливо расклевывает его на кончике линейки.
*****
Носов Евгений
Забытая страничка
Лето умчалось как-то внезапно, будто спугнутая птица. Ночью тревожно зашумел сад, заскрипела под окном старая дуплистая черемуха. Косой шквальный дождь хлестал в стекла, глухо барабанил по крыше, и булькала и захлебывалась водосточная труба. Рассвет нехотя просочился сквозь серое, без единой кровинки небо. Черемуха почти совсем облетела за ночь и густо насорила листьями на веранде.
Тетя Оля срезала в саду последние георгины. Перебирая мокрые, дышащие влажной свежестью цветы, она сказала: — Вот и осень.
И странно было видеть эти цветы в полумраке комнаты с заплаканными окнами.
Я надеялся, что внезапно подкравшееся ненастье долго не задержится. Холодам, по сути дела, рановато. Ведь впереди еще бабье лето — одна-две недели тихих солнечных дней с серебром летящей паутины, с ароматом поздних антоновок и предпоследними грибами. Но погода все не налаживалась. Дожди сменились ветрами. И ползли и накатывались бесконечные вереницы туч. Сад медленно увядал, осыпался, так и не запылав яркими осенними красками.
За ненастьем как-то незаметно истаял день. Уже в четвертом часу тетя Оля зажигала лампу. Кутаясь в козий платок, она вносила самовар, и мы от нечего делать принимались за долгое чаепитие. Потом она шинковала для засолки капусту, а я садился за работу или, если попадалось что интересное, читал вслух.
— А грибков-то нынче не запасли,— сказала тетя Оля.— Поди, теперь уж и совсем отошли. Разве только опята...
И верно, шла последняя неделя октября, все такая же сумрачная и нерадостная. Где-то стороной прошло золотое бабье лето. Уж не было никакой надежды на теплые деньки. Того и жди, завьюжит. Какие уж теперь грибы!
А на другой день я проснулся от ощущения какого-то праздника в самом себе. Я открыл глаза и ахнул от изумления. Маленькая, до того сумрачная комнатка была полна радостного света. На подоконнике, пронизанная солнечными лучами, молодо и свежо зеленела герань.
Я выглянул в окно. Крыша на сарае серебрилась изморозью. Белый искрящийся налет быстро подтаивал, и с карниза падала веселая, бойкая капель. Сквозь тонкую сетку голых ветвей черемухи безмятежно голубело начисто вымытое небо.
Мне не терпелось поскорее выбраться из дому. Я попросил у тети Оли небольшой грибной кузовок, перекинул через плечо двустволку и зашагал в лес.
Последний раз я был в лесу, когда он стоял еще совсем зеленый, полный беспечного птичьего гомона. А сейчас он весь как-то притих и посуровел. Ветры обнажили деревья, далеко вокруг развеяли листву, и стоит лес странно пустой и прозрачный.
Только дуб, что одиноко высился на самом краю леса, не сбросил своей листвы. Она лишь побурела, закучерявилась, опаленная дыханием осени. Дуб стоял, как былинный ратник, суровый и могучий. В него когда-то ударила молния, осушила вершину, и теперь над его тяжелой, выкован-ной из бронзы кроной торчал обломанный сук, словно грозное оружие, поднятое для новой схватки.
Я углубился в лес, вырезал палку с вилочкой на конце и принялся разыскивать грибные места.
Найти грибы в пестрой мозаике из опавших листьев — дело нелегкое. Да и есть ли они в такую позднюю пору? Я долго бродил по гулкому, опустевшему лесу, ворошил под кустами рогатинкой, радостно протягивал руку к показавшейся красноватой грибной шапочке, но она тотчас таинственно исчезала, а вместо нее лишь краснели осиновые листья. На дне моего кузовка перекатывались всего три-четыре поздние сыроежки с темно-лиловыми широкополыми шляпками.
Только к полудню я набрел на старую порубку, заросшую травами и древесной порослью, среди которой то здесь, то там чернели пни. На одном из них я обнаружил веселую семейку рыжих тонконогих опят. Они толпились между двух узловатых корневищ, совсем как озорные ребятишки, выбежавшие погреться на завалинке. Я осторожно срезал их все сразу, не разъединяя, и положил в кузовок. Потом нашел еще такой же счастливый пень, еще и вскоре пожалел, что не взял с собой корзины попросторней. Ну что ж, и это неплохой подарок для моей доброй старушки. То-то будет рада!
Я присел на пень, снял кепку, подставив голову теплу и свету, и набил свою трубочку. Экий выдался славный денек! Теплынь, тишина. И не подумаешь, что по этому голубому небу с высоко плывущими перьями прозрачных облачков только вчера ползли косматые серые тучи. Совсем как летом.
Вон с березового пня слетела бабочка, темно-вишневая, со светлой каемкой на крыльях. Это траурница. Она выползла из своего укрытия на солнце и грелась на теплом срезе дерева. А теперь, отогревшись, неловко, скачущим полетом запорхала над поляной. И совсем не удивительно было слышать, как где-то в траве стал настраивать свою скрипочку кузнечик.
Вот ведь как бывает в природе: уж и октябрь на исходе — глухая пора дождей,— и совсем где-то рядом затаилась зима,— и вдруг на границе нескончаемых осенних дождей и зимней вьюги затерялся такой светлый, праздничный денек! Будто лето, поспешно улетая, случайно обронило одну из своих светлых страничек. И вся эта поляна, окаймленная молчаливым, обнаженным лесом, выглядит совсем по-летнему. Здесь столько еще зелени! И даже есть цветы. Я нагнулся и выпутал из травы жестковатую кисточку душицы, усыпанную нежно-лиловыми венчиками.
А потом, возвращаясь домой, я собрал еще несколько разных цветков и связал из них маленький букетик. Здесь были и ярко-синие звездочки дикого цикория, и белые крестики ярутки, и даже нежная веточка полевой фиалки драгоценности, оброненные улетевшим летом.
*****
Носов Евгений
Деревенские ласточки
Вчера без толку целый день просидел над поплавками.
Злой встречный ветер с самого утра ерошил потемневшую воду реки, будто силился задержать ее течение. Река вздымалась на стрежне, тяжелыми свинцовыми волнами шумно билась о крутой глинистый берег, и вода под обрывами была мутна от размытой глины.
Прячась от ветра, я сидел под кручей, а надо мной, на грани луга, торчала какая-то сухая былинка и все раскачивалась и жалобно посвистывала. Пробирало сквозь все мои свитера. Я доел консервы, достал из-за голенища большой рыбацкий нож и несколькими ударами пробил в боках и донышке жестяной банки отверстия. На дно банки положил пустую спичечную коробку, сверху же — сухого коровяка, поджег — и моя маленькая печурка задымила, закурила едким кизячьим дымком. Поддерживая в ней огонек, я грел быстро зябнущие на ветру руки.
Скажете: и охота же сидеть в такую непогодь? Уж если бы клевало, куда ни шло.
Что поделаешь? Таковы все мы, рыболовы. Не сдаемся до последнего.
А клевать — верно, не клевало. Только под вечер поплавок на одной из удочек как-то нехотя окунулся, я подсек и вынул пескаришку. Он раз-другой трепыхнулся на крюке, обмяк и недвижно повис. Снимая, я взял его брусковатое тельце в руку, и почудилось, будто в моей ладони зажата маленькая льдинка: так нахолодала эта рыбешка.
Ну, конечно же, я тотчас выпустил пескарика. Он заслужил этого, не обидел рыболова, заставил, хоть один раз за весь день, вздрогнуть рыбацкое сердце, потопив поплавок.
И, уходя с реки с порожней сумкой, я не клял себя за «пустой» день, не зарекался, что, мол, хватит, всё, больше не пойду. В следующее воскресенье соберусь снова. И буду ходить, даже когда река станет, скованная льдом, и всю зиму и весной, по первым разводьям, круглый год буду ходить. Потому что, в сущности, у рыболова не бывает пустых дней.
Неяркое осеннее солнце, сокращая свой путь, уже спускалось за синеющие холмы, над которыми летом в это время оно сияло высоко и в полную силу. Я шагал широким, ровным лугом, еще по-летнему свежезеленым, хотя по утрам он уже серебрился от инея. Шагал навстречу косым солнечным лучам, холодным и резким, густо-багряным, от прикосновения которых тотчас пламенели и зеркальце луговых озерков, и белостенные хаты на косогоре, и дальний лес за деревушкой, и даже яркая зелень луга, вбирая в себя этот багрянец, приобретала необыкновенный и удивительный оттенок.
Ветер постепенно унялся, как обычно бывает под вечер.
Подходя к одной низинке, еще в весеннее половодье занесенной песком, на котором так ничего и не проросло за все лето, я невольно остановился. Над низинкой кружились деревенские ласточки.
Ласточки в середине октября! Холодный, пронизывающий ветер — и ласточки. Искрящаяся по утрам на лугу изморозь — и эти веселые щебетуньи, спутницы тихих, безмятежных летних зорь! В городе они исчезли еще в погожие сентябрьские дни. Стрижи улетели и того раньше, когда осень еще ничем о себе не напоминала и в садах висели умытые росой душистые антоновки. А эти?
Их было много, не семейка, а целая стая. Видно, они не здешние, пролетом. Они кружились над песчаной балочкой в каком-то неудержимом хороводе: то низко скользили над самой землей, то круто взмывали вверх, расправляя свой вильчатый хвостик, то вдруг присаживались на песок и, не складывая длинных узких крыльев, а все время трепеща ими, перебегали по земле, затем снова взлетали, кружились и вспархивали кверху. В низких лучах солнца то и дело поблескивали их вороненые крылья и розовели белые грудки. Свой хоровод они вели в полном безмолвии. Не было слышно того радостного мелодичного щебетанья, без которого трудно представить себе деревен-скую ласточку.
Я долго стоял неподвижно, любуясь этим необыкновенным сюрпризом поздней осени.
Но что означал этот танец крылатых? И почему они облюбовали для своего странного хоровода именно этот песчаный пятачок? Надо было выяснить. И я пошел к низинке. Вот что-то неуклюже полетело и ударилось о мою грудь. Я взмахнул рукой, разжал пальцы и увидел на ладони длинноногого рыжего комара, сантиметра три-четыре в размахе крыльев. Старый знакомый! Самая поздняя осенняя насадка из насекомых, на которую я обычно лавливал уклеек. Так вот, оказывается, что привлекло сюда ласточек! Комаров здесь оказалось множество. Это был их обычный осенний вылет.
А ласточки? Они не совсем охотно покинули свою «столовую». Сначала долго кружились вокруг меня, пока я топтался по песку, а потом вдруг собрались в плотную стаю и улетели. Я знал, что больше они сюда не вернутся. Надо торопиться к югу. Ведь и так запаздывали. До свидания! До будущей весны!
Я шел домой, обрадованный этой встречей. И не беда, что за спиной висела пустая сумка.
*****
Носов Евгений
Шопен, соната номер два (отрывок)
В первую очередь Пелагея сходила в тёмную, без света, боковушку, вынесла небольшую рамку с фотографиями. Она дрожащими пальцами потрогала стекло в том месте, где была вставлена крошечная фотокарточка с уголком для печати. На снимке просматривались одни только глаза да ещё солдатская пилотка, косо сидевшая на стриженой голове. Вот-вот истают с этого кусочка бумаги последние человеческие черты, подёрнутся жёлтым налётом небытия. И даже память, быть может, всё труднее, всё невернее воскрешает далёкие, годами застланные черты. И верным остаётся только материнское сердце.
Хозяйка взяла со стола рамку, опять отнесла её в тёмную боковушку и, воротясь, подытожила:
—Четверо легло из нашего дома. А по деревне так и не счесть.
Ездила я года два назад поискать папину могилку. Сообщали, будто под Великими Луками он. Ну, поехала. В военкомате даже район указали.
И верно, стоят там памятники… Дак под которым наш-то?
Вечная слава, а кому — не написано. А может, и не под которым. А Лёша наш до сего дня без похоронной... Одна мама всё надеется...
Тут подала голос старуха, тронув дядю Сашу за руку, попросила:
—Сыграй, милый, сыграй.
И, глядя вниз, на свои пальцы, что уже лежали на клапанах, выждав паузу, он объявил, разделяя слова:
—Шопен, соната... номер... два...
Пелагея, для которой слова «соната», «Шопен» означали просто музыку, а значит и веселье, при первых звуках вздрогнула, как от удара.
Она с растерянной улыбкой покосилась на старуху, но та лишь прикрыла глаза и поудобнее положила одна на другую сухие руки.
3вуки страдания тяжко бились, стонали в тесной горнице, ударялись о стены, об оконные, испуганно подрагивающие стёкла. Когда была проиграна басовая партия, вскинулись, сверкнув, сразу три корнета, наполнив комнату неутешным взрыдом. Старуха, держа большие тёмные руки на коленях, сидела неподвижно и прямо. Она слышала всё и теперь, уйдя, отрешившись от других и от самой себя, затаённо и благостно вбирала эту скорбь и эту печаль раненой души неизвестного ей Шопена таким же израненным сердцем матери.
И дядя Саша вспомнил, что именно об этой великой сонате кто- то, тоже великий, сказал, что скорбь в ней не по одному только павшему герою.
Боль такова, будто пали воины все до единого и остались лишь дети, женщины и священнослужители, горестно склонившие головы перед неисчислимыми жертвами...
И как проливается последний дождь при умытом солнце уже без туч и тяжёлых раскатов грома, так и дядя Саша повёл потом мелодию на своём корнете в тихом сопутствии одних только теноров: без литавр, басов и барабанов. Это было то высокое серебряное соло, что, успокаивая, звучало и нежно, и трепетно, и выплаканно, и просветленно. Печаль как бы истаивала, иссякала, и, когда она истончилась совсем, завершившись как бы лёгким вздохом и обратясь в тишину, дядя Саша отнял от губ мундштук.
Старуха наконец встала и поковыляла одна, шаркая подшитыми валенками.
—Ну вот и ладно... — проговорила она. —Хорошо сыграли... Вот и проводили наших... Спасибо.
... Музыканты шли к большаку непроглядным ночным бездорожьем. Всё так же сыпался и вызванивал на трубах холодный невидимый дождь, всё так же вязли и разъезжались мокрые башмаки. Шли молча, сосредоточенно, перебрасываясь редкими словами, и старшой слышал близко, сразу же за собой, тяжёлое, упрямое дыхание строя.
Как тогда, в сорок третьем…  
*****
Носов Николай
Заплатка
У Бобки были замечательные штаны: зеленые, вернее сказать, защитного цвета. Бобка их очень любил и всегда хвастался:
- Смотрите, ребята, какие у меня штаны. Солдатские!
Все ребята, конечно, завидовали. Ни у кого больше таких зеленых штанов не было.
Однажды Бобка полез через забор, зацепился за гвоздь и порвал эти замечательные штаны. От досады он чуть не заплакал, пошел поскорее домой и стал просить маму зашить.
Мама рассердилась:
- Ты будешь по заборам лазить, штаны рвать, а я зашивать должна?
- Я больше не буду! Зашей, мама!
- Сам зашей.
- Так я же ведь не умею!
- Сумел порвать, сумей и зашить.
- Ну, я так буду ходить, - проворчал Бобка и пошел во двор.
Ребята увидели, что у него на штанах дырка, и стали смеяться.
- Какой же ты солдат, - говорят, - если у тебя штаны порваны?
А Бобка оправдывается:
- Я просил маму зашить, а она не хочет.
- Разве солдатам мамы штаны зашивают? - говорят ребята. - Солдат сам должен уметь все делать: и заплатку поставить и пуговицу пришить.
Бобке стало стыдно. Пошел он домой, попросил у мамы иголку, нитку и лоскуток зеленой материи. Из материи он вырезал заплатку величиной с огурец и начал пришивать ее к штанам.
Дело это было нелегкое. К тому же Бобка очень спешил и колол себе пальцы иголкой.
- Чего ты колешься? Ах ты, противная! - говорил Бобка иголке и старался схватить ее за самый кончик, так чтоб не уколоться.
Наконец заплатка была пришита. Она торчала на штанах, словно сушеный гриб, а материя вокруг сморщилась так, что одна штанина даже стала короче.
- Ну, куда же это годится? - ворчал Бобка, разглядывая штаны. - Еще хуже, чем было! Придется все наново переделывать.
Он взял ножик и отпорол заплатку. Потом расправил ее, опять приложил к штанам, хорошенько обвел вокруг заплатки чернильным карандашом и стал пришивать ее снова.
Теперь он шил не спеша, аккуратно и все время следил, чтобы заплатка не вылезала за черту. Он долго возился, сопел и кряхтел, зато, когда все сделал, на заплатку было любо взглянуть. Она была пришита ровно, гладко и так крепко, что не отодрать и зубами.
Наконец Бобка надел штаны и вышел во двор. Ребята окружили его.
- Вот молодец! - говорили они. - А заплатка, смотрите, карандашом обведена. Сразу видно, что сам пришивал.
А Бобка вертелся во все стороны, чтобы всем было видно, и говорил:
- Эх, мне бы еще пуговицы научиться пришивать, да жаль, ни одна не оторвалась! Ну, ничего. Когда-нибудь оторвется - обязательно сам пришью.
*****
Носов Николай
Клякса
Я расскажу вам про Федю Рыбкина, о том, как он насмешил весь класс. У него была привычка смешить ребят. И ему было все равно: перемена сейчас или урок. Так вот. Началось это с того, что Федя подрался с Гришей Копейкиным из-за флакончика туши. Только если сказать по правде, то никакой драки тут не было. Никто никого не бил. Они просто вырывали друг у друга из рук флакончик, а тушь из него выплеснулась, и одна капля попала Феде на лоб. От этого на лбу у него получилась черная клякса величиной с пятак.
Сначала Федя рассердился, а потом он увидел, что ребята смеются, глядя на его кляксу, и решил, что это даже лучше. И не стал смывать кляксу.
Скоро зазвонил звонок, пришла Зинаида Ивановна, и начался урок. Все ребята оглядывались на Федю и потихоньку смеялись над его кляксой. Феде очень нравилось, что он одним своим видом может смешить ребят. Он нарочно сунул палец во флакончик и измазал нос тушью. Тут уж никто без смеха не мог на него смотреть. В классе стало шумно.
Зинаида Ивановна сначала никак не могла понять, в чем тут дело, но она скоро заметила Федину кляксу и даже остановилась от удивления.
- Это чем ты лицо испачкал, тушью? - спросила она.
- Ага, - кивнул головой Федя.
- А какой тушью? Этой? Зинаида Ивановна показала на флакончик, который стоял на парте.
- Этой, - подтвердил Федя, и рот его разъехался чуть ли не до ушей. Зинаида Ивановна надела на нос очки и с серьезным видом осмотрела черные пятна на лице Феди, после чего сокрушенно покачала головой.
- Напрасно ты это сделал, напрасно! - сказала она.
- А что? - забеспокоился Федя.
- Да, видишь ли, тушь эта химическая, ядовитая. Она разъедает кожу. От этого кожа сперва начинает чесаться, потом на ней вскакивают волдыри, а потом уже по всему лицу идут лишаи и язвочки.
Федя перепугался. Лицо у него вытянулось, рот сам собою открылся.
- Я больше не буду мазаться тушью, - пролепетал он.
- Да уж думаю, что больше не будешь! - усмехнулась Зинаида Ивановна и продолжала урок.
Федя поскорей принялся стирать пятна туши носовым платком, потом повернул свое испуганное лицо к Грише Копейкину и спросил:
- Есть?
- Есть, - шепотом сказал Гриша. Федя снова принялся тереть лицо платком, но черные пятна глубоко въелись в кожу и не стирались. Гриша протянул Феде ластик и сказал:
- На вот. У меня есть замечательная резинка. Потри попробуй. Если она тебе не поможет, то пиши пропало.
Федя принялся тереть лицо Гришиной резинкой, но и это не помогло. Тогда он решил сбегать умыться и поднял руку. Но Зинаида Ивановна, будто нарочно, не замечала его. Он то вставал, то садился, то приподнимался на цыпочки, стараясь вытянуть руку как можно выше. Наконец Зинаида Ивановна спросила, что ему нужно.
- Разрешите мне пойти умыться, - попросил жалобным голосом Федя.
- А что, уже чешется лицо?
- Н-нет, - замялся Федя. - Кажется, еще не чешется.
- Ну, тогда посиди. На переменке успеешь умыться.
Федя сел на место и снова принялся тереть лицо промокашкой.
- Чешется? - озабоченно спрашивал Гриша.
- Н-нет, кажется, не чешется... Нет, кажется, чешется. Не разберу, чешется или не чешется. Кажется, уже чешется! Ну-ка, посмотри, нет еще волдырей?
- Волдырей еще нет, а вокруг уже все покраснело, - шепотом сказал Гриша.
- Покраснело? - испугался Федя. - Отчего же покраснело? Может быть, уже волдыри начинаются или язвочки?
Федя снова стал поднимать руку и просить Зинаиду Ивановну отпустить его умыться.
- Чешется! - хныкал он.
Теперь ему было не до смеха. А Зинаида Ивановна говорила:
- Ничего. Пусть почешется. Зато в другой раз не станешь мазать лицо чем попало.
Федя сидел как на иголках и все время хватался за лицо руками. Ему стало казаться, что лицо на самом деле стало чесаться, а на месте пятен уже начинают вздуваться шишки.
- Ты лучше не три, - посоветовал ему Гриша. Наконец прозвонил звонок. Федя первым выскочил из класса и во всю прыть побежал к умывальнику. Там он всю перемену тер лицо мылом, а весь класс над ним потешался. Наконец он начисто оттер пятна туши и целую неделю после того ходил серьезным. Все ждал, что на лице волдыри вскочат. Но волдыри так и не вскочили, а за эту неделю Федя даже разучился на уроках смеяться. Теперь смеется только на переменках, да и то не всегда.
*****
Носов НиколайВитя Малеев в школе и дома (отрывок)
Я засел делать уроки. Сначала я выучил географию, потому что она самая легкая. После географии я взялся за русский язык. По русскому языку нужно было списать упражнение и подчеркнуть о словах корень, приставку и окончание. Потом я выучил английский язык и взялся за арифметику. На дом была задана такая скверная задача, что я никак не мог догадаться, как ее решить. Я сидел целый час, пялил глаза в задачник и изо всех сил напрягал мозг, но ничего у меня не выходило. Вдобавок мне страшно захотелось спать. В глазах у меня щипало, будто мне кто-нибудь в них песку насыпал.
— Довольно тебе сидеть, — сказала мама, — пора спать ложиться. У тебя глаза уже сами собой закрываются, а ты все сидишь!
— Что же я, с несделанной задачей завтра в школу приду? — скачал я.
— Днем надо заниматься, — ответила мама. —Ты все равно уже ничего не соображаешь.
— Вот и пусть сидит, — сказал папа. — Будет знать в другой раз, как уроки на ночь откладывать.
И вот я сидел и перечитывал задачу до тех пор, пока буквы в задачнике не стали кивать, и кланяться, и прятаться друг за дружку, словно играли в жмурки.
— Ну, что там у тебя не получается? — спросила мама.
— Да вот, — говорю, — задача попалась какая-то скверная.
— Скверных задач не бывает. Это ученики бывают скверные.
Мама прочитала задачу и принялась объяснять, но я почему-то ничего не мог понять.
— Неужели вам в школе не объясняли, как делать такие задачи? — спросил папа.
— Нет, — говорю, — не объясняли.
— А что вам рассказывала Ольга Николаевна в классе?
— Ничего не рассказывала. Мы решали на доске задачу.
— Ну-ка, покажи, какую задачу.
Я показал задачу, которую списал в тетрадь.
— Ну вот, а ты тут еще на учительницу наговариваешь! — воскликнул пала. — Это ведь такая же задача, как на дом задана! Значит, учительница объясняла, как решать такие задачи.
— Где же, — говорю, — такая? Там про плотников, которые строили дом, а здесь про каких-то жестянщиков, которые делали ведра.
— Эх, ты! — говорит папа. — В той задаче нужно было узнать, во сколько дней двадцать пять плотников построят восемь домов, а в этой нужно узнать, во сколько шесть жестянщиков сделают тридцать шесть ведер. Обе задачи решаются одинаково.
Папа принялся объяснять, как нужно сделать задачу, но у меня уже все в голове спуталось, и я совсем ничего не понимал.
— Экий ты бестолковый! — рассердился наконец папа. — Ну разве можно таким бестолковым быть!
Мой папа совсем не умеет объяснять задачи. Мама говорит, что у него нет никаких педагогических способностей, то есть он не годится в учителя. Первые полчаса он объясняет спокойно, а потом начинает нервничать, а как только он начинает нервничать, я совсем перестаю соображать и сижу на стуле, как деревянный чурбан.
— Но что же тут непонятного? — говорит папа. — Кажется, все понятно.
Когда папа видит, что на словах никак не может объяснить, он берет лист бумаги и начинает писать.
— Вот, — сказал он. — Ведь это все просто. Смотри, какой будет первый вопрос.
Он записал вопрос на бумажке и сделал решение.
— Это понятно тебе?
По правде сказать, мне совсем ничего не было понятно, но я до смерти уже хотел спать и поэтому сказал: — Понятно.
— Ну вот, наконец-то! — обрадовался папа — Думать надо как следует, тогда все будет попятно. Он решил на бумажке второй вопрос:
— Понятно?
— Понятно, — говорю я.
— Ты скажи, если непонятно, я еще объясню.
— Нет, понятно, понятно.
Наконец он сделал последний вопрос. Я списал задачу начисто в тетрадку и спрятал в сумку.
И пошел спать.
*****
Носов НиколайВитя Малеев в школе и дома (отрывок)
— Я в цирк поступлю, - сказал Шишкин.
— Как — в цирк? — удивился я.
— Ну, поступлю в цирк и буду артистом.
— Что же ты будешь делать в цирке?
— Выучу Лобзика считать и буду с ним выступать.
— А вдруг тебе не удастся выучить Лобзика?
— Удастся. Почему не удастся? Вот мы сейчас попробуем. Лобзик! — закричал он.
Лобзик подбежал и принялся юлить вокруг. Шишкин достал из буфета сахарницу и сказал:
— Сейчас, Лобзик, ты будешь учиться считать. Если будешь считать хорошо, получишь сахару. Будешь плохо считать — ничего не получишь.
Лобзик увидел сахарницу и облизнулся.
— Погоди облизываться. Облизываться будешь потом.
Шишкин вынул из сахарницы десять кусков сахару и сказал:
— Будем сначала учиться считать до десяти, а потом и дальше пойдем. Вот у меня десять кусков сахару. Смотри, я буду считать, а ты постарайся запомнить.
Он начал выкладывать перед Лобзиком на табурет куски сахару и громко считал: «Один, два, три…» И так до десяти.
— Вот видишь, всего десять кусков. Понял?
Лобзик завилял хвостом и потянулся к сахару. Костя щелкнул его по носу и сказал:
— Научись сначала считать, а потом тянись к сахару!
Я говорю:
— Как же он может научиться сразу до десяти? Этому и ребят не сразу учат.
— Ну, давай тогда сначала до двух, — говорит Костя — Ему тогда совсем легко будет.
Он убрал со скамейки весь сахар и оставил только два кусочка.
— Смотри, Лобзик, сейчас здесь только два куска — один, два, вот видишь? Если я заберу один, то останется один. Если положу обратно, то опять будет два. Ну, отвечай, сколько здесь сахару?
Лобзик сел на задние лапы и облизнулся.
— Как же ты хочешь, чтоб он ответил? — сказал я. — Кажется, он у нас еще не выучился говорить по-человечески.
— Зачем по-человечески? Пусть говорит по-собачьи, как та собака в цирке. Гаф! Гаф! Понимаешь, Лобзик, «гаф-гаф» — значит «два». Ну, говори «гаф-гаф»!
Лобзик молча поглядывал то на меня, то на Шишкина.
— Не понимает! — воскликнул с досадой Шишкин. — Надо его как-нибудь раззадорить. Слушай, сейчас я буду дрессировать тебя, а он пусть смотрит и учится. Ты становись на четвереньки и лай по-собачьи. Он посмотрит на тебя и выучится.
Я опустился рядом с Лобзиком на четвереньки.
— Ну-ка, отвечай: сколько здесь сахару? — спросил меня Шишкин.
— Гаф! Гаф! — ответил я громко.
— Молодец! — похвалил меня Шишкин и сунул мне в рот кусок сахару.
Я принялся грызть сахар и нарочно громко хрустел, чтоб Лобзику стало завидно. А Лобзик с завистью смотрел на меня, и у него даже потекли слюнки.
— Ну, смотри, Лобзик, теперь здесь остался один кусок сахару. Гаф — один. Понимаешь? Ну, отвечай: сколько здесь сахару?
Но Лобзик никак не мог догадаться, что ему нужно лаять.
— Эх ты, бестолковый! — сказал ему Шишкин и снова обратился ко мне: — Ну, отвечай ты!
— Гаф! — закричал я, и опять кусок сахару очутился у меня во рту.
Лобзик только облизнулся и фыркнул.
— Сейчас мы его раззадорим, — сказал Шишкин. Он снова положил на табурет кусок сахару и сказал:
— Вот, кто первый ответит, тот и получит сахар. Ну, считайте.
— Гаф! — закричал я.
— Вот молодец! — похвалил Шишкин. — А ты остолоп!
Он взял кусок сахару, медленно поднес к носу Лобзика, пронес мимо и сунул мне в рот. Я опять громко зачавкал и захрустел сахаром. Лобзик облизнулся, чихнул и смущенно затряс головой.
— Ага, завидно стало! — обрадовался Шишкин. — Кто лает, тот и сахар получает, а кто не лает, тот сидит без сахару.
Он снова положил перед Лобзиком кусок сахару и сказал:
— Считай теперь ты.
Лобзик как-то напрягся, подался назад и вдруг как залает.
— Понял! — закричал Шишкин и бросил ему кусок сахару.
Лобзик на лету подхватил сахар и проглотил в два счета.
— Ну-ка, считай еще раз! — закричал Шишкин.
— Гаф! — ответил Лобзик.
И снова кусок сахару полетел ему в рот.
— Ну-ка, еще разочек!
— Гаф!
— Понял! — обрадовался Шишкин. — Теперь у нас пойдет паука.
В это время вернулась мать Шишкина.
— Почему сахарница на столе? — спросила она.
— Это я взял немного сахару, чтоб выучить считать Лобзика. Ты только послушай, как он считает.
Шишкин положил перед Лобзиком кусок сахару и сказал:
— Ну-ка, скажи, Лобзик, маме, сколько здесь кусков сахару?
— Гаф! — ответил Лобзик.
— И это все? — спросила мама.
— Все, — сказал Шишкин.
*****
Одноралов Владимир
Субботник
У дверей стояло трое ребятишек: две девочки и мальчик. Дед догадался, что они одноклассники внука.
– Андрей Лысов тут живёт? – спросила полноватая девочка.
– Тут, – признался дед.
– Мы пришли высказать ему осуждение,  – продолжила девочка.
Дед и внук стояли рядом и на сто процентов были роднёй: круглолицые, голубоглазые. Наверное, поэтому часть Андрейкиной вины само собой переходила на деда.
– У нас в дневнике всё записано, – сказала толстушка и передала тетрадку Александру Клавдиевичу.
– «Дёргал Аллу Иванову за волосы», – грустно прочитал дед.
– А ещё, когда Иванова заплакала, он обозвал её мокрой цаплей, а извиняться не стал, – сказал мальчик.
Когда ребята ушли, дед обратился к внуку:
– Так зачем же ты эту Аллу за косу дёргал? 
– Так просто, – буркнул мальчик.
– А я вот знаю и зачем, и почему! Она тебе нравится, а на тебя, противного троечника, внимания не обращает. Так, что ли?
Сломленный дедовой проницательностью, внук заговорил:
– Мы же раньше с ней дружили! А теперь она всё: Толик да Толик. Я раньше её дёрну – она меня книжкой – хлоп! И обоим смешно! А сейчас чуть-чуть тронешь – как плакса плачет... 
Дед слушал его внимательно, прищурив глаза.
– Извиняться тебе перед ней придётся, и так, чтобы это отложилось в садовой твоей голове надолго. Мы сейчас идём к ней, ты извиняешься и даришь ей цветы, а иначе миру между нами не бывать.
Миром с дедом внук дорожил, и поэтому он понял, что не миновать ему ни извинения, ни цветов.
В его голове плохо запечатлелось, как в магазине они купили пахнущие горелой листвой и снегом астры, как брели по осеннему парку прямо к Алкиному дому.
Перед выходом из парка дед остановился, они сели на скамейку.
– Небось, никогда девчонкам цветы не дарил? Ты хоть посмотри, что даришь.
– Чего смотреть, на болонок похожи, –  убитым тоном сказал внук.
– Нет, болонка – собака глупая и трусливая, а эти чистые, гордые, как изо льда, и ведь смелые, до самого снега на клумбах стоят.
Мальчик взглянул на цветы и подумал: «И правда, какие чистые... ледянистые...»
Вся встреча с Алкой Ивановой пронеслась в смятенной душе Андрейки, словно вихрь.Уже перед самой дверью он рванулся было, чтобы котёнком прыснуть вниз. Но дед кратко сказал: «Не трусь!» – и поставил его рядом с собой.
Дверь открыла Алла. Андрейка кое-как промямлил извинения и сунул в руки потрясённой Алки астры:
– Это тебе... эти ледянистые...
Алка ничего ему не ответила, осторожно взяла цветы, словно они впрямь были изо льда и могли разбиться, и вдруг астры отразились в её милых от удивления девчоночьих глазах.
*****
Одноралов Владимир
Калоши счастья
Мишка рос в бабьем царстве. В небольшом домике жили он, мама, бабаня, коза Милка и кошка Нюра. А в соседях у него тоже была девчонка - его ровесница Флюра.
Маму он видел только по вечерам и по воскресеньям. Когда она возвращалась с работы, чаще всего он был уже в постели. Бабаню он тоже, конечно, любил, но они были вместе целыми днями. С Нюрой и Милкой Мишка почти не общался. А вот с Флюрой у Мишки была тайная и давняя дружба. Тайна тут была необходима. Настоящими-то Мишкиными друзьями были пацаны, а они бы задразнили его, узнай про это.
Наигравшись с пацанами, он пробирался из своего двора к Флюре, и подолгу они сидели на согретых за день досках старого крыльца.
С утра Мишка маялся. Он решил сегодня же поговорить с Флюрой и зашагал к её дому. Перед дверью Мишка остановился и сказал: "Так..."
Вдруг распахнулась дверь, и сердце метнулось под горло. На пороге встала Флюра.
- Ты... ты чего стоишь и не стучишь?
- Флюр, давай это... пойдем на Кривое. Я там тебе что-то скажу.
- Ну, пошли, - согласилась она.
Они шли по горячей и легкой, как воздух, пыли.
- Да сними ты сандалии, иди так, - посоветовала Флюра. Сама она была босиком.
Мишка послушался.
Уже виднелись впереди зеленая щетина осоки и высокие лезвия камыша.
Земля жгла ступни, как раскаленная голландка, и они, не сговариваясь, побежали к воде. А подбежав, встали. Подойти к воде с этой стороны было нельзя. Она отступила, оставив растрескавшуюся землю, но возле осоки эта земля была влажной, а дальше становилась топкой и страшной. Но она так ласково освежала ноги, что Мишка сказал Флюре, указывая на четкие отпечатки их ступней:
- Смотри, какая приятность!
Флюра глянула на него одобрительно. Неожиданное слово ей понравилось.
- Я теперь все следы буду так называть.
- Не-ет, все нельзя. Только эти, - серьезно возразил Мишка и, внезапно решившись, выдал: - Флюр, давай с тобой поженимся! Не сейчас, а вырастем когда.
- Ну и дурак! - не раздумывая, брякнула Флюра и отвернулась.
Дополнения насчет "вырастем" она не услышала.
Мишка опустил и голову, и плечи, но не онемел. Он такого ответа и ожидал.
- Ты послушай сначала, - не поднимая головы, заговорил опять Мишка. - Я же говорю: когда вы-рас-тем. Это чтобы у нас железно было. Это ведь договор такой.
А Мишка ей нравился. Он никогда не стрелял из рогатки по воробьям, не таскал кошку за хвост и однажды даже сумел починить ее любимую куклу, у которой оторвалась голова. Флюра уже представляла, как приведет она в дом большого и доброго Мишку, как починит он страшную лестницу в подпол.
- Ну, давай, - вздохнув, сказала она. - Только когда вырастем. А то сейчас, - она снова вздохнула, - мама не разрешит.
- Ну... дай пять!
И они серьезно тряхнули друг другу руки, как делают после большой ссоры.
- Я тебя ловлю-у! - закричал окрыленный Мишка.
И они затеяли самую простую игру, которой дети научились, наверное, у щенят.
- Флюр, иди сюда! - позвал Мишка.
Он стоял под сломленным грозой осокорем и что-то разглядывал в его корнях. На земле аккуратно, словно у порога дома, стояли невиданные какие-то резиновые боты бордового цвета.
- Это калоши счастья! - объявил Мишка.
- Ну да, счастья, - неуверенно протянула Флюра. - Смотри, драные какие внутри.
- Да ты не знаешь, не знаешь! - замахал руками Мишка. - Их ведь сколько людей перенадевало! Я сказку такую читал. Эти калоши... они только одно желание выполняют. Давай я первый желание загадаю!
- А какое?
- Знаешь, попросим, чтобы как-нибудь очутились в Америке. Ну, не насовсем, а так, посмотреть.
- Да ты по-американски и словечка не знаешь!
- Ну, тогда, чтобы мы очутились на паруснике в море, а в паруснике кадушки с золотом, и чтобы приплыли домой...
- А ты плавать умеешь? - прервала его Флюра. - А если утонем? Давай лучше я загадаю!
- А ты про что?
- Я сначала загадаю, а потом скажу, - непреклонно возразила Флюра.
Флюра, проверив, нет ли в калошах мышей или тарантулов, влезла в них и зажмурилась.
- Загадываешь? - вновь заинтересовавшись, спросил Мишка.
Флюра досадливо махнула рукой: мол, не мешай. Желание ее было связано с Мишкиным предложением.
"Конечно, мы сейчас договорились, и это хорошо. Но ведь потом целых семь классов учиться, там же другие всякие девчонки будут!"- размышляла она, стоя в калошах счастья.
- Ну как? - крикнул ей Мишка, балансируя на поваленном осокоре.
- Никак. Не получается ничего, - ответила Флюра.
- А что ты загадывала?
- Я загадала, чтобы мы с тобой сразу стали большими. Мы бы тогда сразу и поженились.
- А-а! - только и ответил Мишка. К немедленной женитьбе он был совсем не готов. Тут он глянул на свои ноги и тревожно спросил: - Флюр, а где мои сандалии?
- Откуда я знаю? Там где-то, - пожала она плечами.
"Пусть хоть его сандалии найдутся, а то ему попадет", - и, сердитая, скинула калоши с ног.
Она уже тоже не верила в калоши счастья, но когда Мишка, размахивая сандалиями, закричал: "Вот они, здесь они!" - Флюра удовлетворенно подумала: "Ладно, хоть тут помогли".
Вечером, уже лежа в постели, Мишка позвал мать:
- Мам, а я сегодня калоши счастья нашел. Там, в одном месте.
- А чего же не принес? Счастье-то в доме - не лишняя табуретка.
- Они сломанные, что ли, были. Флюрка хотела, чтобы сразу взрослыми стать и чтобы сразу поженились. И ничего не исполнилось.
- Да нет, - отозвалась мама. - Просто вам умные калоши попались. Сразу взрослыми! Чего ж тут хорошего? Поживи уж со мной, сынок.
- Ладно... мне и без калош с тобой хорошо, - пробормотал он, и глаза у него сами закрылись.
Он уже не видел склоненного над ним лица матери с блестящими и от этого такими молодыми глазами.

*****
Осеева Валентина
Бабка
Бабка была тучная, широкая, с мягким, певучим голосом. «Всю квартиру собой заполонила!..» – ворчал Борькин отец. А мать робко возражала ему: «Старый человек... Куда же ей деться?» «Зажилась на свете... – вздыхал отец. – В инвалидном доме ей место – вот где!»
Все в доме, не исключая и Борьки, смотрели на бабку как на совершенно лишнего человека.
Бабка спала на сундуке. Всю ночь она тяжело ворочалась с боку на бок, а утром вставала раньше всех и гремела в кухне посудой. Потом будила зятя и дочь: «Самовар поспел. Вставайте! Попейте горяченького-то на дорожку...»
Подходила к Борьке: «Вставай, батюшка мой, в школу пора!» «Зачем?» – сонным голосом спрашивал Борька. «В школу зачем? Тёмный человек глух и нем – вот зачем!»
Борька прятал голову под одеяло: «Иди ты, бабка...»
В сенях отец шаркал веником. «А куда вы, мать, галоши дели? Каждый раз во все углы тыкаешься из-за них!»
Бабка торопилась к нему на помощь. «Да вот они, Петруша, на самом виду. Вчерась уж очень грязны были, я их обмыла и поставила».
...Приходил из школы Борька, сбрасывал на руки бабке пальто и шапку, швырял на стол сумку с книгами и кричал: «Бабка, поесть!»
Бабка прятала вязанье, торопливо накрывала на стол и, скрестив на животе руки, следила, как Борька ест. В эти часы как-то невольно Борька чувствовал бабку своим, близким человеком. Он охотно рассказывал ей об уроках, товарищах. Бабка слушала его любовно, с большим вниманием, приговаривая: «Всё хорошо, Борюшка: и плохое и хорошее хорошо. От плохого человек крепче делается, от хорошего душа у него зацветает».
Наевшись, Борька отодвигал от себя тарелку: «Вкусный кисель сегодня! Ты ела, бабка?» «Ела, ела, – кивала головой бабка. – Не заботься обо мне, Борюшка, я, спасибо, сыта и здрава».
Пришёл к Борьке товарищ. Товарищ сказал: «Здравствуйте, бабушка!» Борька весело подтолкнул его локтем: «Идём, идём! Можешь с ней не здороваться. Она у нас старая старушенция». Бабка одёрнула кофту, поправила платок и тихо пошевелила губами: «Обидеть – что ударить, приласкать – надо слова искать».
А в соседней комнате товарищ говорил Борьке: «А с нашей бабушкой всегда здороваются. И свои, и чужие. Она у нас главная». «Как это – главная?» – заинтересовался Борька. «Ну, старенькая... всех вырастила. Её нельзя обижать. А что же ты со своей-то так? Смотри, отец взгреет за это». «Не взгреет! – нахмурился Борька. – Он сам с ней не здоровается...»
После этого разговора Борька часто ни с того ни с сего спрашивал бабку: «Обижаем мы тебя?» А родителям говорил: «Наша бабка лучше всех, а живёт хуже всех – никто о ней не заботится». Мать удивлялась, а отец сердился: «Кто это тебя научил родителей осуждать? Смотри у меня – мал ещё!»
Бабка, мягко улыбаясь, качала головой: «Вам бы, глупые, радоваться надо. Для вас сын растёт! Я своё отжила на свете, а ваша старость впереди. Что убьёте, то не вернёте».
Борьку вообще интересовало бабкино лицо. Были на этом лице разные морщины: глубокие, мелкие, тонкие, как ниточки, и широкие, вырытые годами. «Чего это ты такая разрисованная? Старая очень?» – спрашивал он. Бабка задумывалась. «По морщинам, голубчик, жизнь человеческую, как по книге, можно читать. Горе и нужда здесь расписались. Детей хоронила, плакала – ложились на лицо морщины. Нужду терпела, билась – опять морщины. Мужа на войне убили – много слёз было, много и морщин осталось. Большой дождь и тот в земле ямки роет».
Слушал Борька и со страхом глядел в зеркало: мало ли он поревел в своей жизни – неужели всё лицо такими нитками затянется? «Иди ты, бабка! – ворчал он. – Наговоришь всегда глупостей...»
За последнее время бабка вдруг сгорбилась, спина у неё стала круглая, ходила она тише и всё присаживалась. «В землю врастает», – шутил отец. «Не смейся ты над старым человеком», – обижалась мать. А бабке в кухне говорила: «Что это, вы, мама, как черепаха по комнате двигаетесь? Пошлёшь вас за чем-нибудь и назад не дождёшься».
Умерла бабка перед майским праздником. Умерла одна, сидя в кресле с вязаньем в руках: лежал на коленях недоконченный носок, на полу – клубок ниток. Ждала, видно, Борьку. Стоял на столе готовый прибор.
На другой день бабку схоронили.
Вернувшись со двора, Борька застал мать сидящей перед раскрытым сундуком. На полу была свалена всякая рухлядь. Пахло залежавшимися вещами. Мать вынула смятый рыжий башмачок и осторожно расправила его пальцами. «Мой ещё, – сказала она и низко наклонилась над сундуком. – Мой...»
На самом дне сундука загремела шкатулка – та самая, заветная, в которую Борьке всегда так хотелось заглянуть. Шкатулку открыли. Отец вынул тугой свёрток: в нём были тёплые варежки для Борьки, носки для зятя и безрукавка для дочери. За ними следовала вышитая рубашка из старинного выцветшего шёлка – тоже для Борьки. В самом углу лежал пакетик с леденцами, перевязанный красной ленточкой. На пакетике что-то было написано большими печатными буквами. Отец повертел его в руках, прищурился и громко прочёл: «Внуку моему Борюшке».
Борька вдруг побледнел, вырвал у него пакет и убежал на улицу. Там, присев у чужих ворот, долго вглядывался он в бабкины каракули: «Внуку моему Борюшке». В букве «ш» было четыре палочки. «Не научилась!» – подумал Борька. Сколько раз он объяснял ей, что в букве «ш» три палки... И вдруг, как живая, встала перед ним бабка – тихая, виноватая, не выучившая урока. Борька растерянно оглянулся на свой дом и, зажав в руке пакетик, побрёл по улице вдоль чужого длинного забора...
Домой он пришёл поздно вечером; глаза у него распухли от слёз, к коленкам пристала свежая глина. Бабкин пакетик он положил к себе под подушку и, закрывшись с головой одеялом, подумал: «Не придёт утром бабка!»
*****
Осеева Валентина
Почему?
Мы были одни в столовой — я и Бум. Я болтал под столом ногами, а Бум легонько покусывал меня за голые пятки. Мне было щекотно и весело. Над столом висела большая папина карточка, — мы с мамой только недавно отдавали ее увеличивать. На этой карточке у папы было такое веселое доброе лицо. Но когда, балуясь с Бумом, я, держась за край стола, стал раскачиваться на стуле, мне показалось, что папа качает головой...
— Смотри, Бум... — шепотом сказал я и, сильно качнувшись, схватился за край скатерти.
Стол выскользнул из моих рук. Послышался звон...
Сердце у меня замерло. Я тихонько сполз со стула и опустил глаза. На полу валялись розовые черепки, золотой ободок блестел на солнце. Бум вылез из-под стола, осторожно обнюхал черепки и сел, склонив набок голову и подняв вверх одно ухо.
Из кухни послышались быстрые шаги.
— Что это? Кто это? — Мама опустилась на колени и закрыла лицо руками. — Папина чашка... папина чашка... — горько повторяла она. Потом подняла глаза и с упреком спросила: — Это ты?
Бледно-розовые черепки блестели на ее ладони. Колени у меня дрожали, язык заплетался:
— Это... это... Бум!
— Бум? — Мама поднялась с колен и медленно переспросила: — Это Бум?
Я кивнул головой. Бум, услышав свое имя, задвигал ушами и завилял хвостом. Мама смотрела то на меня, то на него.
— Как же он разбил?
Уши мои горели. Я развел руками:
— Он немножечко подпрыгнул... и лапами...
Лицо у мамы потемнело. Она взяла Бума за ошейник и пошла с ним к двери. Я с испугом смотрел ей вслед. Бум с лаем выскочил во двор.
— Он будет жить в будке, — сказала мама и, присев к столу, о чем-то задумалась. Ее пальцы медленно сгребали в кучку крошки хлеба, раскатывали их шариками, а глаза смотрели куда-то поверх стола в одну точку.
Я стоял, не смея подойти к ней. Бум заскребся у двери.
— Не пускай! — быстро сказала мама и, взяв меня за руку, притянула к себе. Прижавшись губами к моему лбу, она все так же о чем-то думала, потом тихо спросила: — Ты очень испугался?
Конечно, я очень испугался: ведь с тех пор, как папа умер, мы с мамой так берегли каждую его вещь. Из этой чашки папа всегда пил чай...
— Ты очень испугался? — повторила мама.
Я кивнул головой и крепко обнял ее за шею.
— Если ты... нечаянно, — медленно начала она.
Но я перебил ее, торопясь и заикаясь:
— Это не я... Это Бум... Он подпрыгнул... Он немножечко подпрыгнул... Прости его!
Лицо у мамы стало розовым, даже шея и уши ее порозовели. Она встала:
— Бум не придет больше в комнату, он будет жить в будке.
Я молчал. Над столом из фотографической карточки смотрел на меня папа...
Бум лежал на крыльце, положив на лапы умную морду, глаза его не отрываясь смотрели на запертую дверь, уши ловили каждый звук, долетающий из дома. На голоса он откликался тихим визгом, стучал по крыльцу хвостом... Потом снова клал голову на лапы и шумно вздыхал.
Время шло, и с каждым часом на сердце у меня становилось все тяжелее. Я боялся, что скоро стемнеет, в доме погасят огни, закроют все двери, и Бум останется один на всю ночь... Ему будет холодно и страшно. Мурашки пробегали у меня по спине. Если б чашка не была папиной... и если б сам папа был жив... Ничего бы не случилось... Мама никогда не наказывала меня за что-нибудь нечаянное... И я боялся не наказания — я с радостью перенес бы самое худшее наказание. Но мама так берегла все папино! И потом, я не сознался сразу, я обманул ее, и теперь с каждым часом моя вина становилась все больше...
Я вышел на крыльцо и сел рядом с Бумом. Прижавшись головой к его мягкой шерсти, я случайно поднял глаза и увидел маму. Она стояла у раскрытого окна и смотрела на нас. Тогда, боясь, чтобы она не прочитала на моем лице все мои мысли, я погрозил Буму пальцем и громко сказал:
— Не надо было разбивать чашку.
После ужина небо вдруг потемнело, откуда-то выплыли тучи и остановились над нашим домом.
Мама сказала:
— Будет дождь.
Я попросил:
— Пусти Бума...
— Нет.
— Хоть в кухню... мамочка!
Она покачала головой. Я замолчал, стараясь скрыть слезы и перебирая под столом бахрому скатерти.
— Иди спать, — со вздохом сказала мама.
Я разделся и лег, уткнувшись головой в подушку. Мама вышла. Через приоткрытую дверь из ее комнаты проникала ко мне желтая полоска света. За окном было черно. Ветер качал деревья. Все самое страшное, тоскливое и пугающее собралось для меня за этим ночным окном. И в этой тьме сквозь шум ветра я различал голос Бума. Один раз, подбежав к моему окну, он отрывисто залаял. Я приподнялся на локте и слушал. Бум... Бум... Ведь он тоже папин. Вместе с ним мы в последний раз провожали папу на корабль. И когда папа уехал, Бум не хотел ничего есть и мама со слезами уговаривала его. Она обещала ему, что папа вернется. Но папа не вернулся...
То ближе, то дальше слышался расстроенный лай. Бум бегал от двери к окнам, он звал, просил, скребся лапами и жалобно взвизгивал. Из-под маминой двери все еще просачивалась узенькая полоска света. Я кусал ногти, утыкался лицом в подушку и не мог ни на что решиться. И вдруг в мое окно с силой ударил ветер, крупные капли дождя забарабанили по стеклу. Я вскочил. Босиком, в одной рубашке я бросился к двери и широко распахнул ее:
— Мама!
Она спала, сидя за столом и положив голову на согнутый локоть. Обеими руками я приподнял ее лицо, смятый мокрый платочек лежал под ее щекой.
— Мама!
Она открыла глаза, обняла меня теплыми руками. Тоскливый собачий лай донесся до нас сквозь шум дождя.
— Мама! Мама! Это я разбил чашку. Это я, я! Пусти Бума...
Лицо ее дрогнуло, она схватила меня за руку, и мы побежали к двери. В темноте я натыкался на стулья и громко всхлипывал. Бум холодным шершавым языком осушил мои слезы, от него пахло дождем и мокрой шерстью. Мы с мамой вытирали его сухим полотенцем, а он поднимал вверх все четыре лапы и в буйном восторге катался по полу. Потом он затих, улегся на свое место и, не мигая, смотрел на нас. Он думал: «Почему меня выгнали во двор, почему впустили и обласкали сейчас?»
Мама долго не спала. Она тоже думала: «Почему мой сын не сказал мне правду сразу, а разбудил меня ночью?»
И я тоже думал, лежа в своей кровати: «Почему мама нисколько не бранила меня, почему она даже обрадовалась, что чашку разбил я, а не Бум?»
В эту ночь мы долго не спали и у каждого из нас троих было свое «почему».
*****
Осеева Валентина
Рыжий кот (отрывок)
Как-то летом Лёвка, примостившись на заборе, помахал рукой Серёже.
–Смотри-ка... рогатка у меня. Сам сделал! Бьёт без промаха!
Рогатку испробовали. Марья Павловна выглянула из окна.
–Это нехорошая игра, ведь вы можете попасть в моего кота.
–Так что же, из-за вашего кота нам и поиграть нельзя? – дерзко спросил Лёвка.
Марья Павловна пристально посмотрела на него, взяла Мурлышку на руки, покачала головой и закрыла окно.
–Ну и наплевать! – сказал Лёвка. –Мне в водосточную трубу попасть хочется.
Он долго выбирал камешек покрупнее, потом натянул длинную резинку – из окна Марьи Павловны со звоном посыпались стёкла. Мальчики замерли.
–Бежим! – крикнул Лёвка, и ребята бросились наутёк. Настали неприятные дни ожидания расплаты.
–Старуха обязательно пожалуется, – говорил Лёвка. –Вот злющая какая! Подожди... я ей устрою штуку! Будет она знать...
Лёвка показал на Мурлышку, которого любили все соседи, потому что он никому не доставлял хлопот, а целыми днями мирно спал за окном, подтолкнул Серёжу и зашептал что-то на ухо товарищу.
– Да, хорошо бы, – сказал Серёжа.
Прошло несколько дней.
... Укрывшись с головой шерстяным одеялом и освободив одно ухо, Серёжа прислушивался к разговору родителей.
–Как ты думаешь, куда он мог деться?
–Ну что я могу думать, – усмехнулся отец. – Может, пошёл кот погулять, вот и всё. А может, украл кто-нибудь? Есть такие подлецы...
–Не может быть, – решительно сказала мать, – на этой улице все знают Марью Павловну. Никто так не обидит старую, больную женщину... Ведь этот Мурлышка – вся её жизнь!
На другой день Марья Павловна подошла к мальчикам.
–Ребятки, вы не видели Мурлышку? – голос у неё был тихий, глаза серые, пустые.
– Нет, — глядя в сторону, сказал Серёжа.
Марья Павловна вздохнула, провела рукой по лбу и медленно пошла домой. Лёвка скорчил гримасу.
– Подлизывается... А вредная всё-таки, – он покрутил головой. –И правда, сама виновата... Думает, если мы дети, так мы и постоять за себя не сумеем!
–Фи! – свистнул Лёвка. – Плакса какая! Подумаешь – рыжий кот пропал!
Так прошло ещё несколько дней. Все соседи включились в поиски кота, а несчастная Марья Павловна совсем отчаялась и слегла с сердечным приступом. И ребята не выдержали.
–Надо найти старушку, которой мы отдали кота, – решили они.
Но легко сказать «найти», а где её сыщешь теперь, когда столько дней прошло.
Неожиданно им повезло: они увидели её на городском рынке и опрометью бросились к пожилой женщине, которая даже испугалась:
–Да чего вам от меня надобно-то?
–Котика рыжего, бабушка! Помните, мы отдали вам на улице.
–Ишь ты... Назад, значит, взять хотите? Кот ваш орёт днём и ночью. Совсем не нравится он мне.
Когда старушка привела их к своему домику, Лёвка прыгнул в палисадник, уцепился обеими руками за деревянную раму и прижался носом к окну:
–Мурлышка! Усатенький...
Через минуту мальчишки торжественно шагали по улице.
–Только б не упустить теперь, – пыхтел Лёвка. – Нашёлся-таки!.. Усатый-полосатый!
*****
Осеева ВалентинаНовый учитель (глава из повести «Васёк Трубачёв и его товарищи»)
Каникулы кончились.
В классе было шумно. Ребята наперебой обсуждали новость: сегодня новый учитель! 
По коридору прокатился гулкий звонок. Ребята уселись за парты. Все взгляды устремились на дверь.
В класс вошёл учитель. Он поздоровался и сказал:
– Ну, будем знакомиться. Меня зовут Сергей Николаевич.
– Сергей Николаевич… – повторил кто-то из ребят. Учитель улыбнулся и развёл руками:
– Но я один, а вас много! Давайте попробуем такой способ: я буду знакомиться сразу с целым звеном. Согласны?
– Согласны.
Ребята подтянулись, ждали. Учитель подошёл ближе к передним партам:
– Ну, начнём с председателя совета отряда.
Васёк вскочил:
– Есть! Председатель совета отряда Трубачёв!
Сергей Николаевич быстрым взглядом скользнул по крепкой фигуре Трубачёва, приметил непокорный рыжий чуб, тёмные глаза и приветливо кивнул головой:
– Запомню… Вожатые звеньев!
Лида Зорина, Саша Булгаков и Коля Одинцов встали.
– Давайте по очереди! – Учитель остановил глаза на Лиде.
– Звеньевая Зорина. В звене десять человек. Звено, встать! – краснея, скомандовала девочка.
Крышки парт с тихим шумом поднялись. Лида назвала всех по фамилии. За ней были вызваны Одинцов и Булгаков.
– А Булгаков у нас ещё староста!
– А Одинцов – ответственный редактор! – осмелев, зашумели ребята.
– Ну, значит, я приобрёл замечательных знакомых. Все такие ответственные лица… – пошутил Сергей Николаевич.
Ребята улыбались, переглядывались, кивали друг другу. Лёня Белкин показывал за спиной большой палец, выражая этим своё удовольствие. Новый учитель понравился. Он двигался по классу уверенно и легко, не делая лишних движений, говорил звучным голосом, отчётливо выговаривая слова. Спрашивал ребят, как они провели каникулы, где были, что видели. Ребята разговорились. Каждому хотелось рассказать что-то о себе.
На следующем уроке Сергей Николаевич вызывал к доске. Спрашивая, он терпеливо ждал ответа, а одному мальчику заметил:
– Ты сначала подумай, о чём хочешь сказать, а потом говори. Надо, чтобы мысль была совершенно ясная, тогда её легко выразить словами.
Уходя, учитель обратил внимание, что в одном месте парты слишком выдвинуты вперёд, и без всякого усилия один передвинул весь ряд. Ребята ахнули.
После уроков не хотелось расходиться по домам. Ребята шумно обсуждали каждую шутку учителя, каждый жест, улыбку, слово.
– Нет, какой силач! Силач-то какой! – с восторгом кричал Лёня Белкин.
– Из всех учителей наш самый лучший! – говорили девочки.
– Он, наверно, военным был. Крепкий такой, ловкий! – предположил Одинцов.
– У него, пожалуй, не побалуешься на уроке, - опасливо сказал Русаков.
Ребята засмеялись.
– Посмотрим, – равнодушно сказал Мазин. – А что он сделает?
– Вышвырнет из класса, вот что! Видал, как парты одним махом передвинул? – смеялись ребята.
В класс заглянул директор.
– Леонид Тимофеевич, а у нас новый учитель! – крикнула Лида.
– Да что ты говоришь? – развёл руками директор. – Как же это так? А я ничего не знаю!
Ребята дружно расхохотались.
– Я знаю, что вы знаете… – смутилась Лида, прячась за спины подруг.
Директор посмотрел на часы:
– Учитель новый, а расписание старое. Или вы решили на вторую смену остаться?
Ребята с шумом выбежали из класса.
Сергей Николаевич шёл из школы. Он не торопился. В глазах у него пестрел класс. Несколько фамилий и лиц уже запомнились, другие ещё терялись в общей массе. «Живые, хорошие ребята! И директор приятный…»
Сергей Николаевич вспомнил, как Леонид Тимофеевич, проводив его в класс, весь первый урок похаживал по коридору, как будто в классе сидели его собственные дети и держали экзамен перед новым учителем.
– Ну как? – вытирая платком круглую лысину, спрашивал он в учительской. – Как вам мои ребята?
Сергей Николаевич пожал ему руку. Директор закивал головой.
– Там есть… Там есть пики-козыри! – сказал он, щуря смеющиеся карие глаза. – Но работать можно! Работать можно!
*****
Островский Николай
Как закалялась сталь (отрывок)
- Кто из вас перед праздником приходил ко мне домой отвечать урок - встаньте!
Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее угрожающе посмотрел на учеников.
Маленькие злые глазки точно прокалывали всех шестерых, поднявшихся со скамеек, - четырех мальчиков, и двух девочек.
- Вы садитесь, - махнул поп в сторону девочек. Те быстро сели, облегченно вздохнув.
Глазки отца Василия сосредоточились на четырех фигурках.
- Кто из вас, подлецов, курит?
Все четверо тихо ответили:
- Мы не курим, батюшка.
Лицо попа побагровело.
- Не курите, мерзавцы, а, махорку кто в тесто насыпал? Не курите? А вот мы сейчас посмотрим! Выверните карманы!
Трое начали вынимать содержимое своих карманов на стол.
Поп внимательно просматривал швы, ища следы табака, но не нашел ничего и принялся за четвертого - черноглазого, в серенькой рубашке и синих штанах с заплатами на коленях:
- А ты что, как истукан, стоишь?
Черноглазый, глядя с затаенной ненавистью, глухо ответил:
- У меня нет карманов, - и провел руками по зашитым швам.
- А-а-а, нет карманов! Так ты думаешь, я не знаю, кто мог сделать такую подлость - испортить тесто! Ты думаешь, что и теперь останешься в школе? Нет, голубчик, это тебе даром не пройдет. В прошлый раз только твоя мать упросила оставить тебя, ну а теперь уж конец. Марш из класса! - Он больно схватил за ухо и вышвырнул мальчишку в коридор, закрыв за ним дверь.
Класс затих, съежился. Никто не понимал, почему Павку Корчагина выгнали из школы. Только Сережка Брузжак, друг и приятель Павки, видел, как он насыпал попу в пасхальное тесто горсть махры там, на кухне, где ожидали попа шестеро неуспевающих учеников.
Выгнанный Павка присел на последней ступеньке крыльца. Он думал о том, как ему явиться домой и что сказать матери. Павку душили слезы.
Уже давно началась эта вражда с отцом Василием. Как-то подрался Павка с Левчуковым Мишкой, и его оставили "без обеда". Чтобы не шалил в пустом классе, учитель привел шалуна к старшим, во второй класс. Павка уселся на
заднюю скамью.
Учитель, сухонький, в черном пиджаке, рассказывал про землю, светила. Павка слушал, разинув рот от удивления, что земля уже существует много миллионов лет и что звезды тоже вроде земли. До того был удивлен услышанным, что даже пожелал встать и сказать учителю: "В законе божием не так написано", но побоялся, как бы не влетело.
Павка решил расспросить отца Василия. На первом же уроке закона, едва поп уселся в кресло, Павка поднял руку и, получив разрешение говорить, встал:
- Батюшка, а почему учитель в старшем классе говорит, что земля миллион лет стоит, а не как в законе божием - пять тыс... - и сразу осел от визгливого крика отца Василия:
- Что ты сказал, мерзавец? Вот ты как учишь слово божие!
Не успел Павка и пикнуть, как поп схватил его за оба уха и начал долбить головой об стенку. Через минуту, избитого и перепуганного, его выбросили в коридор.
Возненавидел с тех пор попа Павка всем своим существом. Ненавидел и боялся. Никому не прощал он своих маленьких обид: не забывал и попу незаслуженную порку, озлобился, затаился.
Много еще мелких обид перенес мальчик от отца Василия: гонял его поп за дверь, целыми неделями в угол ставил за пустяки и не спрашивал у него ни разу уроков, а перед пасхой из-за этого пришлось ему с неуспевающими к попу на дом идти сдавать. Там, на кухне, и всыпал Павка махры в пасхальное тесто.
Никто не видел, а все же поп сразу узнал, чья это работа,
...Урок окончился, детвора высыпала во двор. В открытое окно учительской высунулась голова заведующего школой, и густой бас его заставил Павку вздрогнуть.
- Пошлите сейчас же ко мне Корчагина! - крикнул он.
И Павка с заколотившимся сердцем пошел в учительскую.
*****
Пантелеев Алексей
Трус
Дело было в Крыму.
Один приезжий мальчик пошел на море ловить удочкой рыбу.. А там был очень высокий, крутой скользкий берег. Мальчик начал спускаться, потом посмотрел вниз, увидел под собой огромные острые камни и испугался. Остановился и с места не может сдвинуться. Ни назад ни вниз. Вцепился в какой-то колючий кустик, сидит на корточках и дышать боится.
А внизу, в море, в это время колхозник-рыбак ловил рыбу. И с ним в лодке была девочка, его дочка. Она все видела и поняла, что мальчик трусит.
Она стала смеяться и показывать на него пальцем.
Мальчику было стыдно, но он ничего не мог с собой сделать. Он только стал притворяться, будто сидит просто так и будто ему очень жарко. Он даже снял кепку и стал ею махать около своего носа.
Вдруг подул ветер, вырвал у мальчика из рук удочку и бросил ее вниз.
Мальчику было жаль удочки, он попробовал ползти вниз, но опять у него ничего не вышло. А девочка все это видела. Она сказала отцу, тот посмотрел наверх и что-то сказал ей.
Вдруг девочка спрыгнула в воду и зашагала к берегу. Взяла удочку и пошла обратно к лодке.
Мальчик так рассердился, что забыл все на свете и кубарем покатился вниз.
- Эй! Отдавай! Это моя удочка! - закричал он и схватил девочку за руку.
- На, возьми, пожалуйста, - сказала девочка. - Мне твоя удочка не нужна. Я нарочно ее взяла, чтобы ты слез вниз.
Мальчик удивился и говорит:
- А ты почем знала, что я слезу?
- А это мне папа сказал. Он говорит: если трус, то, наверно, и жадина.
*****
Пантелеев Леонид
Платочек
Недавно я познакомился в поезде с одним очень милым и хорошим человеком. Ехал я из Красноярска в Москву, и вот ночью на какой-то маленькой, глухой станции в купе, где до тех пор никого, кроме меня, не было, вваливается огромный краснолицый дядя в широченной медвежьей дохе, в белых бурках и в пыжиковой долгоухой шапке.
Снял шапку, вижу - голова у него совсем белая, седая.
Скинул доху - под дохой военная гимнастерка без погон, и на ней не в один и не в два, а в целых четыре ряда орденские ленточки.
Я думаю: "Ого! А медведь-то, оказывается, действительно бывалый!"
И уже смотрю на него с уважением. Глаз, правда, не открыл, а так сделал щелочки и наблюдаю осторожно.
А он сел в уголок у окошка, отдышался, потом расстегивает на гимнастерке кармашек и, вижу, достает маленький-премаленький носовой платочек. Обыкновенный платочек, какие молоденькие девушки в сумочках носят.
Я, помню, уже и тогда удивился. Думаю: "Зачем же ему этакий платочек? Ведь такому дяде такого платочка небось и на полноса не хватит?!"
Наутро мы с ним познакомились, разговорились: кто, да куда, да по каким делам едем... Через полчаса я уже знал, что попутчик мой - бывший танкист, полковник, всю войну воевал, восемь или девять раз ранен был, два раза контужен, тонул, из горящего танка спасался...
Вижу, расстегивает на гимнастерке кармашек, сует туда два пальца и опять тянет на свет божий свой маленький, девичий платок.
Мне смешно стало, я не выдержал и говорю:
- Простите, полковник, что это у вас такой платочек - дамский?
- А ведь платочек этот, если желаете знать, не простой.
- А какой же он? - я говорю. - Заколдованный, что ли?
- Ну, заколдованный не заколдованный, а вроде этого... В общем, если желаете, могу рассказать.
- Дело было в тысяча девятьсот сорок третьем году, перед новогодними праздниками. Был я тогда майор и командовал танковым полком. Наша часть стояла под Ленинградом. И вот в эти самые дни наша часть взяла шефство над одним из ленинградских детских домов.
Купили и подарили детдому двух коров, лошадку с упряжкой, одежды, игрушек, музыкальных инструментов... А под Новый год устроили ребятам елку. Встретили нас - чуть с ног не сбили. Всем табором во двор высыпали, смеются, "уру" кричат, обниматься лезут... Мы им каждому личный подарок привезли. Но и они тоже, вы знаете, в долгу перед нами оставаться не хотят. Тоже приготовили каждому из нас сюрприз. Одному кисет вышитый, другому рисуночек какой-нибудь, записную книжку, блокнот...
А ко мне подбегает на быстрых ножках маленькая белобрысенькая девчоночка и говорит:
"Поздравляю вас, дяденька военный. Вот вам от меня подарочек".
И протягивает ручку, а в ручонке у нее маленький беленький пакетик, перевязанный зеленой шерстяной ниткой.
Я хотел взять подарок, а она покраснела и говорит:
"Только вы этот пакетик, пожалуйста, сейчас не развязывайте. А вы развяжите, когда вы Берлин возьмете".
Видали?! Время-то, я говорю, сорок четвертый год, немцы еще в Детском Селе и под Пулковом сидят, на улицах шрапнельные снаряды падают... А девица эта, видите ли, о Берлине думает. И ведь уверена была, пигалица, ни одной минуты не сомневалась, что рано или поздно наши в Берлине будут. Как же тут было, в самом деле, не расстараться и не взять этот проклятый Берлин?!
Я ее тогда на колено посадил, поцеловал и говорю:
"Хорошо, дочка. Обещаю тебе, что и в Берлине побываю, и фашистов разобью, и что раньше этого часа подарка твоего не открою".
И что вы думаете - ведь сдержал свое слово. Я действительно до самого Берлина не открыл этого пакетика. Полтора года с собой его носил. Тонул вместе с ним. В танке два раза горел. В госпиталях лежал. Три или четыре гимнастерки сменил за это время. А пакетик все со мной - неприкосновенный. Конечно, иногда любопытно было посмотреть, что там лежит. Но ничего не поделаешь, слово дал, а солдатское слово - крепкое.
Ну, долго ли, коротко ли, а вот наконец мы и в Берлине. Я - впереди, на головном танке иду.
И о пакетике вспомнил. "Ну, думаю, теперь можно. Задание выполнил. Фашистов разбил. Берлин взял. Имею полное право посмотреть, что там..."
Развертываю пакетик, а там... Лежит там вот этот самый дамский, как вы его обозвали, платочек.
И полковник еще раз вытащил из кармана и разгладил на колене свой маленький, подрубленный в красную и зеленую елочку платок.
На этот раз я совсем другими глазами смотрел на него. Ведь и в самом деле, это был платочек непростой. Я даже пальцем его осторожно потрогал.
- Да, - продолжал, улыбаясь, полковник. - Вот эта самая тряпочка лежала, завернутая в тетрадочную клетчатую бумагу. И к ней булавкой пришпилена записка. А на записке огромными корявыми буквами нацарапано:
"С Новым годом, дорогой дяденька боец! С новым счастьем! Дарю тебе на память платочек. Когда будешь в Берлине, помаши мне им, пожалуйста. А я, когда узнаю, что наши Берлин взяли, тоже выгляжу в окошечко и вам ручкой помашу. Этот платочек мне мама подарила, когда живая была. Я в него только один раз сморкалась, но вы не стесняйтесь, я его выстирала. Желаю тебе здоровья! Ура!!! Вперед! На Берлин! Лида Гаврилова".
Ну вот... Скрывать не буду - заплакал я. С детства не плакал, понятия не имел, что за штука такая слезы, жену и дочку за годы войны потерял, и то слез не было, а тут - на тебе, пожалуйста! - победитель, в поверженную столицу врага въезжаю, а слезы окаянные так по щекам и бегут.
Через два часа я у рейхстага был. Наши люди уже водрузили к этому времени над его развалинами красное советское знамя. Конечно, и я поднялся на крышу.
И тут, на крыше рейхстага, я вспомнил Лидочкин наказ.
"Нет, думаю, как хочешь, а обязательно надо это сделать, если она просила".
И я повернулся на восток и несколько раз помахал туда белым платочком. И представилось мне, вы знаете, что далеко-далеко от Берлина, на берегу Невы, стоит сейчас маленькая девочка Лида и тоже машет мне своей худенькой ручкой и тоже радуется нашей великой победе...
Полковник расправил на колене платок, улыбнулся и сказал:
- Вот. А вы говорите - дамский. Платочек этот очень дорог моему солдатскому сердцу. Вот поэтому я его с собою и таскаю, как талисман...
Я чистосердечно извинился перед своим спутником и спросил, не знает ли он, где теперь эта девочка Лида и что с нею.
- Да. Знаю немножко. Живет в городе Казани. Учится в восьмом классе. Отличница. В настоящее время, надо надеяться, ждет своего отца.
- Как! Разве у нее отец нашелся?
- Да. Нашелся какой-то...
- Что значит "какой-то"? Позвольте, где же он сейчас?
- Да вот - сидит перед вами. Удивляетесь? Ничего удивительного нет. Летом сорок пятого года я удочерил Лиду. И нисколько, вы знаете, не раскаиваюсь. Дочка у меня славная...
*****
Паустовский Константин
Дружище Тобик
У писателя Александра Степановича Грина был в тихом Старом Крыму невзрачный пёсик-дворняга Тобик. Пёсика этого вся улица, где жил Грин, несправедливо считала дураком.
Когда соседской цепной собаке – лохматому Жоре – хозяйка выносила миску с похлёбкой, Тобик продирался в соседский двор через лаз в заборе, но к миске не подходил, страшась предостерегающего Жориного рыка.
Тобик останавливался в нескольких шагах от Жоры, но так, чтобы тот не мог его достать, становился перед Жорой на задние лапки и «служил» долго и терпеливо.
Так он привык выпрашивать кусочки еды у людей. Но Жора не давал ему даже понюхать похлёбки. За это стояние на задних лапках перед такой же собакой, как и он сам, люди считали Тобика дураком: зря, мол, старается.
Точно так же Тобик выпрашивал кусочки еды у самого Грина, и всякий раз удачно. Хозяин был молчаливый и очень добрый человек. Обращаясь к Тобику, он говорил ему: «Дружище!»
Косясь на Тобика, Жора рычал и давился. Он торопливо лакал похлёбку, а глаза у Тобика мутнели от тоски напрасного ожидания. Иной раз даже слёзы появлялись у него на глазах, когда Жора кончал есть похлёбку и тщательно, до блеска вылизывал пустую миску. После этого Жора ещё долго обнюхивал землю вокруг миски – не завалилась ли там какая-нибудь косточка.
– Ну и дурак ваш Тобик, – злорадно говорили Грину соседи – Нет никакого соображения у этой собаки.
На это Грин спокойно отвечал соседям:
– Не дурак, а просто умная и вежливая собака.
В спокойствии гриновского голоса слышался нарастающий гнев, и соседи, всю жизнь привыкшие лезть в чужие дела, уходили, пожимая плечами, – лучше подальше от этого человека.
Я увидел Тобика после смерти Грина. Он ослеп, как говорили, от старости. Он сидел на пороге глинобитного белого дома, в котором умер Грин, и солнце отражалось в его жёлтых беспомощных глазах. Услышав, как скрипнула за мной калитка, он встал, неуверенно подошёл ко мне, ткнулся холодным носом в ноги и замер. Только старый и пушистый его хвост помахивал из стороны в сторону и поднимал белую известковую крымскую пыль.
– Давно он ослеп? – спросил я.
– Да после смерти хозяина. Всё тоскует, всё ждёт.
Я ожидал, что ответ будет именно таким, так как знал давно, что единственные живые существа на земле, которые умирают от разлуки с человеком, – это собаки.
Только один раз за всю жизнь я видел действительно глупую собаку. Это было под Москвой в дачной местности Переделкино. Молодой рыжий сеттер лаял на шишки, падавшие с вершин сосен. Дул сильный, порывистый ветер, и чем сильнее он дул, тем всё чаще падали шишки и тем всё больше разъярялся сеттер. Он свирепо гонялся за шишками, грыз их, мотал головой и отплёвывался. Потом он выбежал за забор дачи в чистое поле, где не было сосен и вообще никаких деревьев и никакие шишки не падали. Он сел среди поля, начал лаять на небо и лаял до рассвета, пока не охрип. По мнению одного поэта – знатока астрономии, он лаял на созвездие Малой Медведицы. Очевидно, он полагал, что все шишки сыплются из этого созвездия.
Выражение «собака – друг человека» безнадёжно устарело. У нас нет ещё слова, которое могло бы выразить одновременно самоотверженность, смелость и ум – все те великолепные качества, какими обладает собака. Я точно знаю, что человек, избивающий или мучающий собаку, – отпетый негодяй, даже если собака его за это простила.
Не знаю, как вы, а я испытываю величайшую нежность к собакам за их ласковость, за бурные проявления радости и обиды. Невозможно удержаться от смеха, когда видишь, как какой-нибудь Бобик бешено мчится со всех ног, чтобы догнать и облаять самое ненавистное для него изобретение человека – обыкновенное велосипедное колесо.
Любите собак. Не давайте их никому в обиду. Они ответят вам троекратной любовью.
*****
Паустовский Константин
Старый повар
В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик — бывший повар графини Тун. Собственно говоря, это был даже не дом, а ветхая сторожка, стоявшая в глубине сада. Сад был завален гнилыми ветками, сбитыми ветром. При каждом шаге ветки хрустели, и тогда начинал тихо ворчать в своей будке цепной пёс. Он тоже умирал, как и его хозяин, от старости и уже не мог лаять.
Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов.
Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет восемнадцати. Всё убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, фаянсовая посуда, покрытая трещинами, и, наконец, клавесин — единственное богатство Марии.
Клавесин был такой старый, что струны его пели долго и тихо в ответ в ответ на все возникавшие вокруг звуки. Повар, смеясь, называл клавесин «сторожем своего дома». Никто не мог войти в дом без того, чтобы клавесин не встретил его дрожащим, старческим гулом.
Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал:
— Я всегда не любил священников и монахов. Я не могу позвать исповедника, между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть.
— Что же делать? — испуганно спросила Мария.
— Выйди на улицу, — сказал старик, — и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет.
— Наша улица такая пустынная… — прошептала Мария, накинула платок и вышла.
Она пробежала через сад, с трудом открыла заржавленную калитку и остановилась. Улица была пуста. Ветер нёс по ней листья, а с тёмного неба падали холодные капли дождя.
Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец ей показалось, что вдоль ограды идёт и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу, столкнулась с ним и вскрикнула. Человек остановился и спросил:
— Кто здесь?
Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца.
— Хорошо, — сказал человек спокойно. — Хотя я не священник, но это всё равно. Пойдёмте.
Они вошли в дом. При свече Мария увидела худого маленького человека. Он сбросил на скамейку мокрый плащ. Он был одет с изяществом и простотой — огонь свечи поблёскивал на его чёрном камзоле, хрустальных пуговицах и кружевном жабо.
Он был ещё очень молод, этот незнакомец. Совсем по-мальчишески он тряхнул головой, поправил напудренный парик, быстро придвинул к кровати табурет, сел и, наклонившись, пристально и весело посмотрел в лицо умирающему.
— Говорите! — сказал он. — Может быть, властью, данной мне не от бога, а от искусства, которому я служу, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души.
— Я работал всю жизнь, пока не ослеп, — прошептал старик. — А кто работает, у того нет времени грешить. Когда заболела чахоткой моя жена — её звали Мартой — и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства и приказал кормить её сливками и винными ягодами и поить горячим красным вином, я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери: я её научил не трогать ни пылинки с чужого стола.
— А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это? — спросил незнакомец.
— Клянусь, сударь, никто, — ответил старик и заплакал. — Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть!
— Как вас зовут? — спросил незнакомец.
— Иоганн Мейер, сударь.
— Так вот, Иоганн Мейер, — сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика, — вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а, наоборот, может быть зачтено вам как подвиг любви.
— Аминь! — прошептал старик.
— Аминь! — повторил незнакомец. — А теперь скажите мне вашу последнюю волю.
— Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии.
— Я сделаю это. А еще чего вы хотите?
Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал:
— Я хотел бы ещё раз увидеть Марту такой, какой я встретил её в молодости. Увидеть солнце и этот старый сад, когда он зацветет весной. Но это невозможно, сударь. Не сердитесь на меня за глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку.
— Хорошо, — сказал незнакомец и встал. — Хорошо, — повторил он, подошёл к клавесину и сел перед ним на табурет. — Хорошо! — громко сказал он в третий раз, и внезапно быстрый звон рассыпался по сторожке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков.
— Слушайте,- сказал незнакомец. — Слушайте и смотрите.
Он заиграл. Мария вспоминала потом лицо незнакомца, когда первый клавиш прозвучал под его рукой. Необыкновенная бледность покрыла его лоб, а в потемневших глазах качался язычок свечи.
Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только сторожку, но и весь сад. Старый пёс вылез из будки, сидел, склонив голову набок, и, насторожившись, тихонько помахивал хвостом. Начал идти мокрый снег, но пёс только потряхивал ушами.
— Я вижу, сударь! — сказал старик и приподнялся на кровати. — Я вижу день, когда я встретился с Мартой и она от смущения разбила кувшин с молоком. Это было зимой, в горах. Небо стояло прозрачное, как синее стекло, и Марта смеялась. Смеялась, — повторил он, прислушиваясь к журчанию струн.
Незнакомец играл, глядя в чёрное окно.
— А теперь, — спросил он, — вы видите что-нибудь?
Старик молчал, прислушиваясь.
— Неужели вы не видите, — быстро сказал незнакомец, не переставая играть, — что ночь из чёрной сделалась синей, а потом голубой, и тёплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони, хотя отсюда, из комнаты, они похожи на большие тюльпаны. Вы видите: первый луч упал на каменную ограду, нагрел её, и от неё поднимается пар. Это, должно быть, высыхает мох, наполненный растаявшим снегом. А небо делается всё выше, всё синее, всё великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной.
— Я вижу всё это! — крикнул старик.
Тихо проскрипела педаль, и клавесин запел торжественно, как будто пел не он, а сотни ликующих голосов.
— Нет, сударь, — сказала Мария незнакомцу, — эти цветы совсем не похожи на тюльпаны. Это яблони распустились за одну только ночь.
— Да, — ответил незнакомец, — это яблони, но у них очень крупные лепестки.
— Открой окно, Мария, — попросил старик.
Мария открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Незнакомец играл очень тихо и медленно.
Старик упал на подушки, жадно дышал и шарил по одеялу руками. Мария бросилась к нему. Незнакомец перестал играть. Он сидел у клавесина не двигаясь, как будто заколдованный собственной музыкой.
Мария вскрикнула. Незнакомец встал и подошёл к кровати. Старик сказал, задыхаясь:
— Я видел всё так ясно, как много лет назад. Но я не хотел бы умереть и не узнать… имя. Имя!
— Меня зовут Вольфганг Амадей Моцарт, — ответил незнакомец.
Мария отступила от кровати и низко, почти касаясь коленом пола, склонилась перед великим музыкантом.
Когда она выпрямилась, старик был уже мёртв. Заря разгоралась за окнами, и в её свете стоял сад, засыпанный цветами мокрого снега.
*****
Первенцев Аркадий
Валька с торпедной «девятки» (отрывок)
Валька совершил свой первый подвиг неожиданно.
Десантная операция была решена с присущей черноморцам храбростью и дерзостью. «Черная туча» ворвалась на занятые противником берега. Торпедные катера обеспечивали левый фланг морского десанта, чтобы отсюда не пришли корабли противника.
Но противник пришел.
Морской бой проходил в неравных условиях. Опасность обострялась тем, что вместо легких катеров пришлось иметь дело с тяжелыми катерами.
Командир катера Балашев решил отходить под прикрытие своей береговой артиллерии. Вызвав по радио поддержку и пользуясь превосходством в скорости, он оторвался от противника. Невдалеке, за осенней волной, бегущей с последовательным рокотом, угадывались родные берега.
И в это время из-за бурунов выпрыгнули еще четыре торпедных катера, маскировавшиеся у скал. Балашев принял бой. Поддержка должна была вот-вот прийти.
— Сейчас начнется настоящая работенка! — прокричал он Вальке. — Держись только всеми четырьмя — и руками, и ногами.
Это были последние слова, которые услышал на борту корабля Валька от своего командира.
Бой продолжался всего несколько минут и был похож на скоротечное воздушное сражение, где стремительность атак, напряжение механизмов, мускулов и сердец выжигает все, начиная от горючего и патронов и кончая человеческой энергией.
Противник атаковал с двух сторон. Вражеские катера проносились мимо, повернув в сторону двух советских катеров все свои пушки и пулеметы. Огонь пролетал над головами людей. Экипажи наших катеров сражались мужественно и упорно, как это присуще русским морякам. Балашев решил использовать торпеды. Он атаковал врага, торпедировал его. На воздух взлетели желтые огненные колонны, сразу упавшие в волну. Один тяжелый катер врага сразу пошел ко дну, как бы провалившись в пучину, второй загорелся, на минуту мелькнул хвостатый столб и тоже упал. Оставалось еще шесть. Злой огонь снова налетел на них, и, когда оглушенный падением мальчишка вскочил на ноги, ни командира, ни боцмана, ни механика не было на местах. Они тоже упали, но подняться не могли. Катер, лишенный управления, прыгал на волнах, моторы работали, но управлять ими было некому. Валька подполз к командиру.
— Товарищ командир! — Валька склонился над лейтенантом. — Товарищ командир...
— Валька, действуй, — хрипел лейтенант.
— Как? — кричал Валька.
— К штурвалу, Валька. Катер выбрасывай на берег, у Синей бухты... Только на берег, и только у бухты...
— Есть, товарищ командир...
Валька поднялся к штурвалу, и в точности выполнял все, что кричал ему Балашев. Он вспомнил все, что в последние месяцы объясняли ему и командир, и боцман, и механик.
Внизу почувствовали управление, сильнее забурчали моторы.
Значит, Белошапка и Сизов живы, он не один на их израненном корабле. Валька направил катер по курсу, указанному ему командиром. Он видел перед собой острую скалу, похожую на парус, ставшую торчком из глубины. Вправо от скалы Синяя бухта, и там отлогий берег и мелкая галька. Мальчишка почти лежал на штурвале и ловил каждое слово командира. Слух его обострился до предела. Берег приближался. Он сбавил обороты моторов. Катер нырял, зарывался носом, но машины вели его вперед и вперед! Подполз Свиридов, придерживая руками развороченный бок. Боцман кричал, ругался, но Валька не обращал на него внимания. Он следил только за одним человеком — за командиром. Боцман кричал, потому что он не догадался о маневре. Он видел — катер несется к берегу. Это плохо. Боцман приполз от пулемета, чтобы предупредить, но, свалившись рядом с командиром, услышал его приказание, понял все и притих. Командир кричал: — Так... так держать, Валька!
Валька теперь решал, как лучше выброситься на берег. Он никогда этого не делал, а знал, что необходимо выбросить катер так, чтобы он не разбился, а для этого все нужно рассчитать. Мальчишка выключил моторы. Стало тихо. Только гудела вода, потом послышался треск, удар, и катер, выпрыгнув на берег, продрал днищем камни и свалился на бок.
Сюда бежали какие-то люди с оружием в руках. Валька при помощи Белошапки и Сизова снимал на песок лейтенанта, боцмана и механика. Когда причалил санитарный катер, чтобы принять раненых на борт, Валька почувствовал свою власть и значимость. Он как бы вырастал в своих собственных глазах. Вслед за санитарным катером прибыл катер с техпомощью. Матросы наложили временные заплаты на пробитые бока, откачали ручными помпами воду, проверили моторы и, поставив его на плав, повели катер к базе.
Катер вошел в бухту и по всем правилам ошвартовался у пирса, где находилось командование.
— Кто командир катера? — спросил изумленный комбриг.
Валька стоял перед командиром бригады мокрый, вымазанный кровью.
— Товарищ командир бригады! Вольнонаемный Валентин Галин прибыл на торпедном катере из боевой операции. Из экипажа трое раненых...
— ...Трое раненых и трое героев, — сказал командир бригады, прижимая к себе мальчишку.
*****
Пермяк Евгений
Надёжный человек
На первой парте в первом классе сидел сын отважного лётчика-испытателя Андрюша Рудаков. Андрюша был крепким и смелым мальчиком. Он всегда защищал тех, кто послабее, и за это все в классе любили его.
Рядом с Андрюшей сидела маленькая, худенькая девочка Ася. То, что она была маленькая слабенькая, ещё можно было простить, но то, что Ася была труслива, — с этим Андрюша никак не мог примириться. Она боялась каждой встречной собачонки, убегала от гусей. Даже муравьи и те её страшили. Очень неприятно было Андрюше сидеть на одной парте с такой трусихой, и он всячески старался избавиться от Аси. А её не пересаживали.
Однажды Андрюша принёс в стеклянной банке большого паука. Увидев страшилище, Ася побледнела и тут же перебежала на другую парту.
С этого и началось… Два дня Ася сидела одна, и учительница Анна Сергеевна будто бы не замечала этого, а на третий день она попросила Андрюшу остаться после уроков. Андрюша сразу догадался, в чём дело, и, когда все ушли из класса, он, чувствуя себя виноватым, смущённо сказал учительнице:
— Я ведь не зря принёс паука. Я хотел приучить Асю ничего не бояться. А она опять испугалась.
— Что ж, верю тебе, — сказала Анна Сергеевна, — Кто как умеет, тот так и помогает расти своим товарищам, а я тебя позвала, чтобы рассказать одну маленькую историю.
Она усадила Андрюшу на его место за партой, а сама села рядом — на Асино.
— Много лет назад в этом же классе сидели мальчик и девочка. Сидели так же, как сейчас сидим мы. Мальчика звали Вовой, а девочку — Аней. Аня росла болезненным ребёнком, а Вова рос сильным и здоровым мальчуганом. Аня хворала, и Вове приходилось помогать ей учить уроки. Однажды Аня поранила гвоздём ногу. Да так поранила, что не могла приходить в школу: ни башмак нельзя надеть, ни валенок. А шла уже вторая четверть. И как-то Вова пришёл к Ане и сказал: «Аня, я тебя буду возить в школу на саночках». Аня обрадовалась, но запротивилась: «Что ты, что ты, Вова! Это будет очень смешно. Над нами будет хохотать вся школа…» Но настойчивый Вова сказал: «Ну и пусть хохочут!»
С этого дня Вова ежедневно привозил и отвозил на саночках Аню. Сначала ребята смеялись над ним, а потом сами стали помогать. К весне Аня поправилась и перешла вместе со всеми ребятами в следующий класс. На этом я могу закончить рассказ, если тебе не захочется узнать, кем стали Вова и Аня.
— А кем? — нетерпеливо спросил Андрюша.
— Вова стал прекрасным лётчиком-испытателем. Это твой отец, Владимир Петрович Рудаков. А девочка Аня теперь твоя учительница Анна Сергеевна.
Андрюша опустил глаза. Он живо представил саночки, девочку Аню, которая теперь стала его учительницей, и мальчика Вову, своего отца, на которого ему так хотелось походить.
Наутро Андрюша стоял у крыльца дома, где жила Ася. Ася, как всегда, появилась со своей бабушкой. Она боялась ходить в школу одна.
— Доброе утро, — сказал Андрюша Асиной бабушке. Потом поздоровался с Асей. — Если хочешь, пойдём в школу вместе.
Девочка испуганно посмотрела на Андрюшу. Это он нарочно говорит так приветливо, от него можно ожидать всего. Но бабушка заглянула в глаза мальчику и сказала:
— С ним тебе, Асенька, будет сподручнее, чем со мной. Он и от собак отобьётся, и мальчишкам в обиду не даст.
— Да, — тихо, но очень твёрдо сказал Андрюша.
И они пошли вместе. Они шли мимо незнакомых собак и шипящих гусей. Они не уступали дорогу бодливому козлу-задире. И Асе не было страшно.
Рядом с Андрюшей она вдруг чувствовала себя сильной и смелой.
*****
Песков Василий
Тысяча слов о бескорыстии
Я хочу поведать вам историю, которая во многом определила моё отношение к миру.
Всякий раз, когда заходит разговор о людях, хороши они или плохи, я вспоминаю этот случай из детства.
Мы жили в деревне. Однажды отец взял меня в город. Помню, мы искали обувь и зашли по дороге в книжный магазин. Там я увидел книгу. Я взял её в руки, на каждой странице книги были большие картинки. Я очень хотел, чтобы отец купил мне эту книгу, но он посмотрел на цену и сказал: «В другой раз купим». Книга была дорогой.
Дома я целый вечер говорил только о книге. И вот через две недели отец дал мне деньги.
Когда мы шли к магазину, мне было страшно: а вдруг книга уже продана? Нет, книга лежала на месте.
Мы сели в вагон дачного поезда, и все, разумеется, сразу заметили, какую книгу я везу. Многие пассажиры садились рядом, чтобы посмотреть картинки. Весь вагон радовался моей покупке, и на полчаса я стал центром внимания.
Когда поезд отошёл от очередной станции, я поставил книгу на открытое окно и стал смотреть на лес, на поля и луга, которые мелькали за окном. И вдруг – о ужас! Книга исчезла между двойными окнами вагона. Ещё не понимая серьёзности положения, я замер и испуганно смотрел на отца, на соседа-лётчика, который пытался достать книгу. Через минуту уже весь вагон помогал нам.
А поезд бежал, и вот уже скоро наша станция. Я плакал, не желая выходить из вагона, тогда лётчик обнял меня и сказал:
– Ничего, поезд ещё долго будет идти. Мы обязательно достанем книгу и пришлём тебе. Скажи мне, где ты живёшь?
Я плакал и не мог говорить. Отец дал лётчику адрес. На другой день, когда отец вернулся с работы, он принёс книгу.
– Достал?
– Достал, – засмеялся отец.
Это была та самая книга. Я был на седьмом небе от счастья и засыпáл с книгой в руках.
А через несколько дней пришёл почтальон и принёс нам большой пакет. В пакете была книга и записка от лётчика: «Я же говорил, что мы достанем её».
А ещё через день опять пришёл почтальон и опять принёс пакет, а потом ещё два пакета, и ещё три: семь одинаковых книжек.
С того времени прошло почти 30 лет. Книжки в войну потерялись. Но осталось самое главное – хорошая память о людях, которых я не знаю и даже не помню в лицо. Осталась уверенность: бескорыстных и хороших людей больше, чем плохих, и жизнь движется вперёд не тем, что в человеке плохого, а тем, что есть в нём хорошего.
*****
Песков Василий
Воробьи
Каждый человек с самого детства знает этих маленьких вороватых птиц. Возле нас они кормятся, согреваются. Их песню — простое чириканье — мы часто вовсе не замечаем. Но стоит ей почему-либо утихнуть, мы чувствуем, что привыкли к этим нехитрым звукам, к бойкому, суетливому проявлению жизни.
Недавно я записал рассказ моряка о воробье, который прижился на корабле и плавал из Черного в Средиземное море. Моряк рассказал, как много радости и приятных забот доставлял матросам этот преданный путешественник.
Корабль шел на виду у чужих берегов, но птица ни разу не попыталась слететь на землю. А в Средиземном море, когда к нашему кораблю близко подошел американский ракетоносец, воробью вдруг вздумалось поразмять крылья.
«Воробей вспорхнул, и мы на палубе затаили дыхание. Он опустился на мачту к американцам. В бинокль мы хорошо видели: сидит, озирается… Посидел минут пять на чужой мачте наш воробей и, видим: взлетел. Летит! Мы все заорали «ура!». Боцман выскочил: в чем дело?! Но тоже заулыбался, когда узнал…»
Воробьи привязаны к человеку. В морозы я наблюдал: они залетают в метро, поселяются под стеклянной крышей московского ГУМа. В Кузнецке я поразился темной окраске птиц. Оказалось, воробьи морозными днями залезают погреться в трубы. Птица охотно пользуется нашим хлебом и нашим теплом. Но попробуйте заманить воробья на ладонь. Почти невозможный случай! Синица садится, а воробей будет держаться поодаль, будет воровато, с оглядкой, прыгать, но на руку сесть не захочет. С воробьями у человека особые отношения.
Помню с детства: как только в огородах поспевали подсолнухи, корзину каждого обвязывали легкой тряпкой — от воробьев. Так и стояли подсолнухи в пестрых платочках.
Поспевают вишни в саду — обязательно ставили чучело, тоже от воробьев. Ущерб урожаю в тех местах, где птицы хорошо плодятся и благоденствуют, может быть очень заметным, и потому, наверное, в названии воробья имеется слово вор. А вора, конечно же, надо бить, гнать. Я не помню, правда, чтобы воробьев избивали. Скорее их всегда прогоняли, пугали. И рядом с красноречивым «воробей» живет и другое русское слово: «воробушек».
Так кто же он все-таки, воробей, — друг или враг? Не следует быть слишком категоричным. Живую природу опасно мерить жесткой меркой: друзья — враги. К живому подобает относиться разумно, не впадая в крайности, не подвергаясь ажиотажу.
Почему, несмотря на очевидный в иных случаях вред, воробей должен быть нами терпим? Во-первых, потому, что воробей не всегда наш нахлебник. Он бывает и нашим помощником. Присмотритесь внимательно: кроме зерен, воробей потребляет огромное число насекомых, особенно в пору, когда кормит птенцов. Стало быть, польза и вред уравнялись. Если мы вспомним к тому же, какую часть урожая мы теряем по бесхозяйственности, то обиды на воробьев покажутся вовсе второстепенными.
Есть и еще одно обстоятельство, заставляющее не гнать этих сереньких птиц. Жизнь человека, особенно в городах, все больше и больше отрывается от естественной жизни людей в окружении живой природы. Чириканье воробья среди огромных строений воспринимаешь как очень дорогой звук.
*****
Песков Василий
Красавец
Осенью, присев на опушке передохнуть, я долго наблюдал за этим жуком. Приземлившись около ног, он пешим ходом измерил расстояние от подошвы ботинок до моего носа и отправился в обратный путь. Особому исследованию подверг путешественник мой рюкзак. Как теперь понимаю, жучок подыскивал место зазимовать. Поползав, он скрылся в недрах мешка.
Вновь мы увиделись в марте, на лыжной прогулке. Я полез в рюкзак за едой и на самом дне увидел красную в точках блестящую пуговку. Жучок показался мне мертвым.
Немудрено — с рюкзаком за осень и зиму я не раз побывал на лыжне, летал на юг и на север… А вдруг он все-таки жив?
Сто смертей мы готовы накликать на тараканов, на мух, но только не на этого симпатичного, знакомого каждому с детства жучка под названием божья коровка, всегда вызывающего добрые чувства. А вдруг он всего лишь спит, оцепенел на зиму? В спичечном коробке я водворил жука снова в рюкзак. И вспомнил о нем уже в апреле в тех самых местах, где хаживал осенью. И вот она, маленькая радость воскресных странствий — жук шевельнул ножкой, пополз и вдруг, подняв красные створки панциря, полетел!..
Мне хотелось узнать, как зимуют жуки. Оказалось, осенью божьи коровки заползают в палые листья, в щели деревьев, строений, под крышу, между рамами окон и на зиму цепенеют. С приходом тепла, подобно моему «квартиранту», они оживают. Правда, не все, многих губит мороз. Но те, что выжили, сейчас же спешат продолжить свой род. Восемь сотен аккуратных желтых яичек кладет на листья коровка за лето. Из каждого через пять — десять дней появляется бесцветная, но быстро темнеющая на солнце личинка — продолговатое существо с тремя парами ног. Вся жизнь личинки — беспрерывное поглощение тлей: насекомых, сосущих соки растений.
Таинство превращенья личинки в жука скрыто от постороннего глаза. Личинка окукливается. И под кожистой оболочкой за две недели происходит перестройка одного организма в другой. Явившийся миру жук ничего общего, кроме хорошего аппетита, с личинкою не имеет. Цвет у жука вначале бывает желтым. Но при солнечном свете, обсыхая, он начинает темнеть. И через двадцать примерно минут жучок обретает ярко-оранжевый с черными пятнами цвет.
Вызывающе яркий наряд — предупреждение птицам: «Не троньте, я несъедобен!» Кровь жучка обжигающа, как крапива. Схватив однажды красавца, птица впредь на него уже не позарится.
Симпатичный жучок! Бывают, однако, годы, когда коровок становится вдруг устрашающе много. Они липнут к телу, хрустят под колесами на дорогах, будучи неважными летунами, они падают в воду, и ветер прибивает их к берегу плотной массой. Все это значит: год для коровок сложился излишне благоприятным — благополучно зазимовали, много было тепла и корма, результат — вспышка численности.
Вообще же коровки повсюду желанные гости. Истребляя тлей, мелких гусениц, червецов и клещей, они приносят здоровье садам, лесам и посевам. Кое-где божьих коровок специально выводят и выпускают в теплицы. И это лучший способ бороться с тлями на огурцах и посадках цветов. Таков он, жучок, которого летом вы можете встретить повсюду.
*****
Песков Василий
Дезертир
В воронежской «Коммуне» я прочитал заметку под названием «Заживо погребенный». В сорок втором году человек дезертировал из армии. Двадцать лет человек прятался на чердаке, совсем недавно спустился на землю и назвал свое имя. Тонких Николай. Невероятный, удивительный случай. Я немедленно выехал в Воронежскую область…
Вечером я разыскал хату на самом краю села. Дверь открыла женщина лет семидесяти.
— Сейчас позову Николая…
Николай, как потом оказалось, первым увидел гостя — и сразу в сарай. Человеку в его положении всякий разговор неприятен и тягостен. Разговор односложный: «да», «нет», «конечно», «жалею»… Руки сложены на коленях, землисто-розовое лицо вздрагивает. Бесцветные глаза слезятся. Слово за словом я узнаю трагедию человека-труса. Сначала боялся смерти. Потом боялся кары. Потом боялся жизни.
В сорок втором, когда немцы рванулись к Волге, с холщовыми сумками за плечами в Липецк шла группа ребят. Парни спешили к месту, где люди получали винтовки, и потом садились в теплушки и отправлялись к Волге. Каждый понимал, что ждет его, и оттого руки еще крепче сжимали винтовку.
А он испугался. Он бросил друзей, глухими дорогами пошел назад, к дому. В подсолнухах дождался полуночи и, озираясь, постучал в хату у Битюга.
— Мама, открой…
Мать сжала его в объятиях.
— Сынок… Живой, здоровый. Никому не отдам… Один раз живем…
Так начались эти страшные двадцать лет жизни возле печной трубы. От Волги шли письма. Между прочим, ребята писали: «Колька Тонких куда-то исчез…»
Однажды утром в селе услыхали горькие причитания. Плакала мать Николая. В черном платке она стояла в конце огорода у могильного холмика. Белел свежий дубовый крест, горела свечка в руке.
— Коля, голубчик.
Собрались люди.
— Прибежал хворый. Метался в жару… Ни полслова, ни слова… Умер. Колюшка!..
Сидя на чердаке, сын слушал материнские причитания, в узкую щель видел людей в конце огорода, столпившихся над «его могилой».
С неделю поговорили, погоревали в селе. У матери постеснялись спросить: почему не на кладбище схоронила? Горе редкий дом обходило, поэтому быстро забыли одинокий холмик на огороде. И только «усопший» в чердачную щель каждый день видел свою могилу…
Страшные двадцать лет. Семь тысяч дней, похожих как близнецы. Наперечет известные звуки: это мать доит корову, это сестра повесила на стенку портфель, это скребется мышь, это червяк точит стропила… При каждом новом и незнакомом звуке человек у трубы вздрагивал, сжимался в комок.
Я прошу Николая вместе полезть на чердак. Он нехотя поднимается. Шаткая лестница. Полумрак. Фонариком освещаю снопы соломы, липкую паутину. Вот полушубок с вытертой шерстью, вот щель в крыше…
Чем жил человек? Он признается: все было заполнено страхом. Всего боялся. Чужие шаги, незнакомый голос, автомобиль завернул почему-то к реке — дезертир припадал к щели: за мной или нет? В потемках начал слепнуть. От голубого неба, если заглянуть в щелку, болели глаза. Зато слух, как у зверя, обострился.
Зимою, ночами, когда от мороза глухо трескался лед на реке, человек не выдерживал, спускался в хату, на печку. Однажды в такую ночь постучался потерявший дорогу геодезист. Пока мать объяснялась через закрытую дверь, сын кошкой метнулся по лестнице и всю ночь продрожал, синея от холода.
Летом, в темные часы между зорями, человек спускался к земле. Озираясь, он обходил вокруг хаты, трогал руками подсолнухи, прикладывал ладони к остывающим после дневной жары тыквам. А чуть светало — скрипела лестница на чердак.
«Я завидовал тем ребятам, которые не вернулись. Я думал: им хорошо, лежат спокойно, им носят цветы, их помнят. А я… Зачем?.. Много раз трогал руками веревку. Минута, и все. Кому я нужен? Но жутко — живем один раз…»
Как-то ночью открыл старый сундук, обнаружил два рыболовных крючка. Забывшись, он увидел себя мальчишкой.
В то утро с Васькой Ивановым, глядя на поплавки, они говорили о самолетах. Вместе с Васькой в сорок втором шли в Липецк. Васька после войны вернулся, как говорит сестренка, с двумя орденами. У Васьки — жена, четверо ребятишек. Васька теперь комбайнер, зовут его, конечно, Василь Никитич… Человек открывает глаза и видит вытертый полушубок, паутину и маленький пыльный луч солнца. В тот день он жадно ждал темноты. Завернув в тряпицу крючки, выполз на луг, подкрался к лошади, выдернул пучок волос из хвоста. Три дня не спеша, с наслаждением плел леску, прилаживал крючок. Ногтями разгреб землю на огороде и ощупью, разминая комочки земли, набрал в ладонь червяков. Он бодро спустился по лестнице и, слившись с ночью, пошел к Битюгу.
Дрожащими руками размотал леску, неловко забросил в темную воду и стал ждать. Ослабевшие глаза не видели поплавка. Подтянув леску, обнаружил поплавок у самого берега, его прибило течением. Он снова забросил. Глаза опять не видели поплавка, только звезды, как чешуя, рябили в глаза. Он бросил удочку и тихо поплелся к дому…
Часто думал: спущусь к людям, расскажу все. Боялся. Все пугало: и громкий человеческий смех, и песни во время покосов, и грохот комбайна, на котором ездил по спелой ржи Васька. «Что скажу людям? Что буду делать? Профессии никакой. Я даже говорить разучился».
Огромная жизнь проплывала за чердаком большими белыми самолетами, красным комбайном Васьки, смехом мальчишек, плеском рыбы на Битюге. Сестра приносила домой звучные и непонятные слова: «целина», «спутник», «телевизор», «космонавты», «ракета», «атомный ледокол»… Это была уже совсем незнакомая жизнь.
Его знали восемнадцатилетним парнем, теперь ему тридцать восемь. Он ослаб и разучился говорить. За двадцать лет он прочел задачник по арифметике для третьего класса и каждый год по многу раз перечитывал книжки по географии. Он не знает ни одной песни, и петь ему не хотелось. Он не знает ни улыбок, ни поцелуев, не знает настоящего вкуса хлеба, потому что вкус этот знают только те, кто работает. Он ненавидел себя. Он завидовал тем, кто не вернулся от Волги. Двадцать лет он видел свою могилу. Могила сровнялась с землей. Он знал: люди его забыли…
В семье хорошо помнят конец войны. Вернулся отец. Сын слышал: он обнимает мать, сестер, потом все утихло и заскрипела лестница на чердак. Обняв сына, старый солдат с медалью на гимнастерке заплакал. Не от счастья заплакал солдат.
— Слезай… Люди умеют прощать…
Сын промолчал. Вмешалась мать: — Замолчи! Все Богом дано, от судьбы не уйдешь…
Родитель бушевал с неделю, грозился сам пойти в сельсовет, но так и не хватило мужества у солдата. Смирился, спрятал в сундук медаль и стал подавать на чердак хлеб и чашку со щами. Шестнадцать лет кормил дезертира! Взбунтовался совсем недавно: —Слезай!
Сын ткнул отца сапогом, и тот загремел с лестницы… А через два дня огородами к сельсовету прошел голый, никому не знакомый человек.
— Чей, откуда?..
— Тонких сын…
Вот и вся трагическая и жалкая судьба дезертира.. Спит он по-прежнему на чердаке. «Никак не привыкну к избе…» Вечерами, перед тем как полезть на чердак, долго стоит во дворе, провожает закат.
Трусость в тяжкий для Родины час требует наказания. Но у кого поднялась бы сейчас рука на жалкого человека, пережившего семь тысяч дней страха, наказавшего себя сверх всякой меры! Двадцать золотых лет зачеркнуто в жизни. И теперь что за жизнь? Не всякий подает руку. А когда идет по селу, острый слух ловит шепот: — Дезертир…
Презрение людей — самое тяжкое наказание для человека. А живем один раз…
*****
Петросян Татьяна
Записка
Записка имела самый безобидный вид.
В ней по всем джентльменским законам должна была обнаружиться чернильная рожа и дружеское пояснение: "Сидоров - козёл".
Так что Сидоров, не заподозрив худого, мгновенно развернул послание...и остолбенел.
Внутри крупным красивым почерком было написано: "Сидоров, я тебя люблю!".
В округлости почерка Сидорову почудилось издевательство. Кто же ему такое написал?
Прищурившись, он оглядел класс. Автор записки должен был непременно обнаружить себя. Но главные враги Сидорова на сей раз почему-то не ухмылялись злорадно.
(Вот так они обычно ухмылялись. Но на сей раз - нет.)
Зато Сидоров сразу заметил, что на него не мигая глядит Воробьева. Не просто так глядит, а со значением!Сомнений не было: записку писала она. Но тогда выходит, что Воробьева его любит?!
И тут мысль Сидорова зашла в тупик и забилась беспомощно, как муха в стакане. ЧТО ЗНАЧИТ ЛЮБИТ??? Какие последствия это повлечет и как теперь Сидорову быть?..
"Будем рассуждать логически,- рассуждал Сидоров логически.- Что, к примеру, люблю я? Груши! Люблю - значит, всегда хочу съесть..."
В этот момент Воробьева снова обернулась к нему и кровожадно облизнулась. Сидоров окоченел. Ему бросились в глаза ее давно не стриженные... ну да, настоящие когти! Почему-то вспомнилось, как в буфете Воробьева жадно догрызала костлявую куриную ногу...
"Нужно взять себя в руки, - взял себя в руки Сидоров. (Руки оказались грязными. Но Сидоров игнорировал мелочи.) - Я люблю не только груши, но и родителей. Однако не может быть и речи о том, чтобы их съесть. Мама печет сладкие пирожки. Папа часто носит меня на шее. А я их за это люблю..."
Тут Воробьева снова обернулась, и Сидоров с тоской подумал, что придется ему теперь день-деньской печь для нее сладкие пирожки и носить ее в школу на шее, чтобы оправдать такую внезапную и безумную любовь. Он пригляделся и обнаружил, что Воробьева - не худенькая и носить ее будет, пожалуй, нелегко.
"Еще не все потеряно,- не сдавался Сидоров.-Я также люблю нашу собаку Бобика. Особенно когда дрессирую его или вывожу гулять..." Тут Сидорову стало душно при одной мысли о том, что Воробьева может заставить его прыгать за каждым пирожком, а потом выведет на прогулку, крепко держа за поводок и не давая уклоняться ни вправо, ни влево..."...Люблю кошку Мурку, особенно когда дуешь ей прямо в ухо...- в отчаянии соображал Сидоров,- нет, это не то... мух люблю ловить и сажать в стакан... но это уж слишком... люблю игрушки, которые можно сломать и посмотреть, что внутри..."
От последней мысли Сидорову стало нехорошо. Спасение было только в одном. Он торопливо вырвал листок из тетрадки, сжал решительно губы и твердым почерком вывел грозные слова: "Воробьева, я тебя тоже люблю". Пусть ей станет страшно.
*****
Петрушевская Людмила
Сказка про веник и палку
Одна девочка была такая веселая! И эта девочка никак не хотела уходить с улицы, так любила играть и гулять. Мама с папой ее звали, возвращали, но она снова убегала. Все дело в том, что ее папа с мамой часто бывали заняты и оставляли ее то друзьям, то соседям, то бабушкам, вот она и привыкла обходиться одна.
Дети во дворе ее очень любили. Папа с мамой ее тоже любили, но они то должны были работать, то им было некогда, то они уходили в гости, то по делам. Но все-таки они на ночь возвращались домой.
И каждый раз их дочь не желала ложиться спать: все рвалась во двор, хотя там уже никого не было.
И вот однажды родителям надоела эта комедия, они расстроились и сбежали поздно вечером куда глаза глядят.
А девочка играла и бегала во дворе до темноты, пока все дети не ушли по домам. А когда все разошлись, она стала еще сильнее кричать и смеяться, качалась еще выше на качелях. Но никто ее не останавливал, не делал ей замечаний, не ругал ее за драки и крики. И девочке стало скучно.
Она тогда начала ходить по подъездам и звонить в звонки. В одном месте ей открыла заспанная бабушка, замахала на девочку руками и зашипела: «Тише! Тише! Все спят!»
В другом месте ей открыл дверь дядя в трусах и на вопрос: «Выйдет ли Миша на улицу?», ответил, что кого-то надо сдать в милицию, чтобы не ходили тут, не будили народ.
Тогда девочке стало совсем скучно, она вздохнула и поплелась домой. Она позвонила в свою дверь, но ей никто не открыл. Родителей-то не было! Девочка опять вздохнула, сняла с шеи шнурок с ключом и открыла свою дверь.
Девочка пошла в ванную и там исполнила свою давнишнюю мечту. Она заткнула ванну пробкой и стала напускать туда воду, а потом в эту воду налила весь шампунь и пустила плавать стаканчик с зубными щетками, затем положила туда же папину шляпу и мамины туфли, чтобы их постирать, кастрюлю с гречневой кашей, чтобы ее помыть. Потом положила в ванну несколько своих не очень чистых учебников, а затем вылила туда же мамины французские духи.
Девочка бросила в ванну половую тряпку, чтобы она стала душистая, а затем ей эта работа по хозяйству надоела, и она пошла на кухню.
Там хозяюшка поставила на огонь сковородку и положила туда два куска хлеба, решив приготовить себе ужин.
Девочка пошла на балкон и стала смотреть вниз, не вышел ли кто из ребят погулять. Никто не вышел гулять, наоборот, все попрятались по кроватям.
Девочка тогда взяла с подоконника горшок с цветком и бросила его с балкона. Горшок упал и со страшным стуком раскололся. Но никто так и не проснулся. Тогда она взяла второй горшок и тоже саданула его с балкона. Так она переколотила все горшки и остановилась, ища еще чего-нибудь.
Тут она вспомнила про вазу с цветами, которая стояла в комнате. Она пошла за вазой, надеясь грянуть ее с балкона с еще большим треском, и заметила, что в комнате почему-то мокро.
Вода буквально хлюпала под ногами. Девочка тогда начала бегать в домашних тапочках прямо по воде. А потом села в эту воду, пахнущую французскими духами, и начала хлопать ладонями, поднимая тучу брызг до самого потолка, и забрызгала потолок чем-то похожим на гречневую кашу. Девочка радостно кричала «море, море», надеясь разбудить всех детей, чтобы они посмотрели на пену.
Но в дверь уже стучали, она треснула и упала. Куча людей побежала в ванную, потом все помчались на кухню, откуда валил густой дым. Потом они ворвались в комнату, поднимая тучу брызг. Все эти люди искали, очевидно, папу с мамой – но как раз их-то не было. А девочка сидела в воде, пела и хлопала ладонями по волнам. И наконец все столпились вокруг нее.
И одна старушка-соседка сказала:
– Видно, это прилетела ведьма на метле и заколдовала девочку. У детей есть такое специальное место ниже спины, надо взять метлу, веник или даже просто палку и хорошенько выколотить злое волшебство из этого заколдованного места.
Девочка горько заплакала и сразу заснула тут же, сидя в луже.
Все замолчали и стали собирать тряпками воду с пола. Когда работа была закончена, то выбитую входную дверь аккуратно приставили к стене и ушли. Старушка переодела девочку в сухое, потом уложила ее в кровать – а сама удалилась.
Утром девочка проснулась, встала, решила в школу не ходить. Дверь в квартиру так и стояла прислоненная к стене. К ней сразу же явилась вчерашняя старушка с кастрюлечкой в руках.
– Бабушка, – закричала девочка, – ты больше ко мне не ходи! Я не люблю всякие там разговоры про веники и палки!
– Как же не ходи, – возразила бабушка, – когда я вот взяла и вошла: двери-то нет! Входи кто пожелает. Родители твои сбежали от тебя, небось?
– Не знаю, – ответила девочка.
– Я тебе тут кашки принесла, – сказала бабушка. – Будешь кашу?
– Я не ем кашу, – воскликнула девочка, – А как приставить дверь обратно?
– Надо вызвать плотника.
Старушка позвонила по телефону, и через несколько часов дверь починили. Старушка убиралась, мыла все подряд, сварила картошки, но девочка есть не захотела.
– Ты что, здесь поселилась? – спросила она старушку.
– Да вот, размышляю об этом, – откликнулась та с кухни.
– А где мои папа с мамой? – со слезами спросила девочка. – Они что, пропали? Я их больше не увижу?
И она задала такого реву, что старушка испугалась и позвонила в милицию. К вечеру милиционеры привезли связанных папу и маму, которые упирались и ни за что не хотели входить в квартиру.
– Мама, папа, – кричала девочка, обливаясь слезами, – простите меня! Не уходите больше никогда!
К утру вся семья проснулась в одной кровати – девочка ни за что не хотела отходить от родителей ни на шаг. С большим трудом мать с отцом отвели ее в школу.
И с тех пор она боялась даже выходить во двор – все стерегла, чтобы папа с мамой не сбежали. И отпускала их только на работу, а в магазин и в гости ходила с ними вместе. И папа с мамой, как ни странно, были теперь довольны. 
*****
Петрушевская Людмила 
Котенок Господа Бога
Одна бабушка в деревне заболела, заскучала и собралась на тот свет.
Сын ее все не приезжал, на письмо не ответил, вот бабушка и приготовилась помирать, отпустила скотину в стадо, поставила бидончик чистой воды у кровати, положила кусок хлеба под подушку и легла читать молитвы, и ангел-хранитель встал у нее в головах.
А в эту деревню приехал мальчик с мамой. Их собственная бабушка держала сад-огород, коз и кур, но не особенно приветствовала, когда внук рвал в огороде ягоды и огурцы: все это зрело и поспевало для запасов на зиму
Гулял этот внук по деревне и заметил котенка, маленького, головастого и пузатого, серого и пушистого. Котенок стал тереться о его сандалики, навевая на мальчика сладкие мечты: как можно будет кормить котеночка, спать с ним, играть.
И мальчиков ангел-хранитель радовался, стоя за его правым плечом, ведь всем известно, что если белый свет принимает очередное посланное Богом существо, то этот белый свет продолжает жить.
Мальчик схватил котенка на руки и стал его гладить и осторожно прижимать к себе. А за левым локтем его стоял бес, которого тоже очень заинтересовал котенок и масса возможностей, связанных с ним.
Ангел-хранитель забеспокоился и стал рисовать волшебные картины: вот котик спит на подушке мальчика, вот играет бумажкой, вот идет гулять … А бес толкнул мальчика под левый локоть и предложил: хорошо бы привязать котенку на хвост консервную банку! Хорошо бы бросить его в пруд и смотреть, умирая со смеху, как он будет стараться выплыть! И много других разных предложений внес бес в горячую голову мальчика, пока тот шел с котенком на руках домой.
А дома бабка тут же его выругала, зачем он несет блохастого в кухню, тут в избе свой кот сидит, а мальчик возразил, что он увезет его с собой в город, но тут мать вступила в разговор, котенка велено было унести откуда взял.
Мальчик дошел до заборчика той бабушки, которая собралась умирать, и бросил за забор котёнка.
Бес толкнул мальчика под локоть и указал ему на чужой сад, где висела спелая малина и черная смородина, где золотился крыжовник. Бес напомнил мальчику, что бабка здешняя болеет и никто не помешает ему наесться малины и огурцов.
Ангел же хранитель стал уговаривать мальчишку не делать этого, но малина так алела в лучах заходящего солнца! Ангел-хранитель плакал, что воровство не доведет до добра, что воров по всей земле презирают и что человеку стыдно брать чужое - но все было напрасно!
А бабка, лежа в кровати, вдруг заметила котенка, который влез к ней в форточку и прыгнул на кровать. Котенок помурчал, потерся головой о ноги бабушки, получил от нее кусочек черного хлеба, съел и тут же заснул.
А мы уже говорили о том, что котенок был котенком Господа Бога, и волшебство произошло в тот же момент. Тут же постучались в окно, и в избу вошел старухин сын с женой и ребенком: получив материно письмо, которое пришло с большим опозданием, он не стал отвечать, а потребовал отпуск, прихватил семью и двинул в путешествие и наконец прибыл.
Жена его стала разбирать сумки с припасами и готовить ужин, сам он, взявши молоток, двинулся ремонтировать калитку, сын их взял на руки котенка и пошел в сад по малину, где и встретился с посторонним пацаном.
Мальчик-хозяин дал похитителю по шее, и тот помчался быстрее ветра к калитке, которую как раз начал ремонтировать бабкин сын.
Ангел помог сочинить, что-де вот полез мальчик не в малину, а за своим котенком, который-де сбежал. Или это бес сочинил, мальчик не понял. Короче, мальчика отпустили, а котенка ему взрослый не дал, велел приходить с родителями.
Что касается бабушки, то ее еще оставила судьба пожить: уже вечером она встала встретить скотину, наутро сварила варенье, а в полдень постригла овцу да барана, чтобы успеть связать всей семье варежки и носочки.
А мальчик, оставшись без котенка и без малины, ходил мрачный, но тем же вечером получил от своей бабки миску клубники с молочком, и мама почитала ему на ночь сказку, и ангел-хранитель был безмерно рад и устроился у спящего в головах, как у всех шестилетних детей.
*****
Пивоварова Ирина
Весенний дождь
Не хотелось мне вчера учить уроки. На улице было такое солнце! Я вышла на улицу. Небо надо мной было быстрое. Куда-то спешили по нему облака, и ужасно громко чирикали на деревьях воробьи, и на лавочке грелась большая пушистая кошка, и было так хорошо, что весна!
Я гуляла во дворе до вечера, а вечером мама с папой ушли в театр, и я, так и не сделав уроков, легла спать.
По дороге в школу я вспомнила, что не сделала ни одного урока, и от этого мне стало ещё хуже. Не глядя на Люську, я села за парту и вынула учебники.
Вошла Вера Евстигнеевна. Урок начался. Сейчас меня вызовут.
— Синицына, к доске!
Я вздрогнула. Чего мне идти к доске?
— Я не выучила, — сказала я.
Вера Евстигнеевна удивилась и поставила мне двойку. Ну почему мне так плохо живётся на свете?! Лучше я возьму и умру. Тогда Вера Евстигнеевна пожалеет, что поставила мне двойку. А мама с папой будут плакать и всем говорить: «Ах, зачем мы сами ушли в театр, а её оставили совсем одну!»
Вдруг меня в спину толкнули. Я обернулась. Мне в руки сунули записку. Я развернула узкую длинную бумажную ленточку и прочла:
«Люся! Не отчаивайся!!! Двойка — это пустяки!!! Двойку ты исправишь! Я тебе помогу! Давай с тобой дружить! Только это тайна! Никому ни слова!!! Яло-кво-кыл».
Я так обрадовалась, что даже засмеялась. Люська посмотрела на меня, потом на записку и гордо отвернулась.
Какая замечательная записка! Я в жизни таких замечательных записок не получала! Ну конечно, двойка — это пустяки! О чём разговор?! Двойку я просто исправлю!
Я ещё раз двадцать перечла: «Давай с тобой дружить...»
Ну конечно! Конечно, давай дружить! Я ужасно люблю, когда со мной хотят дружить!..
Но кто же это пишет? Какой-то ЯЛО-КВО-КЫЛ. Непонятное слово. Интересно, что оно обозначает? И почему этот ЯЛО-КВО-КЫЛ хочет со мной дружить?..
Наверное, он захотел со мной дружить, потому что я хорошая. А что, я плохая, что ли? Конечно, хорошая! Ведь с плохим человеком никто дружить не захочет!
На радостях я толкнула локтем Люську.
— Люсь, а со мной один человек хочет дружить!
— Кто? — сразу спросила Люська.
— Я не знаю кто. Тут как-то непонятно написано.
Люська прочла записку и скривила губы:
— Какой-то дурак написал! Не мог своё настоящее имя сказать.
— А может, он стесняется?
На перемене я вышла в коридор, встала у окна и стала ждать. Хорошо бы, этот ЯЛО-КВО-КЫЛ прямо сейчас же со мной подружился!
Из класса вышел Павлик Иванов и сразу направился ко мне. Так, значит, это Павлик написал? Только этого ещё не хватало! Павлик подбежал ко мне и сказал:
— Синицына, дай десять копеек.
Я дала ему десять копеек, Павлик тут же побежал в буфет, а я осталась у окна. Но больше никто не подходил.
Вдруг мимо меня стал прогуливаться Бураков. Он остановился рядом и стал смотреть в окно. Так, значит, записку написал Бураков?!
— Погода ужасная, — сказал Бураков.
— Да, погода плохая, — сказала я.
Тут Бураков вынул из кармана яблоко и с хрустом откусил половину.
— Бураков, дай откусить, — не выдержала я.
— А оно горькое, — сказал Бураков и пошёл по коридору.
Нет, записку не он написал. И слава богу! Второго такого жадины на всём свете не найдёшь!
Я пошла в класс, вошла и обомлела. На доске огромными буквами было написано:
ТАЙНА!!! ЯЛО-КВО-КЫЛ + СИНИЦЫНА = ЛЮБОВЬ!!! НИКОМУ НИ СЛОВА!
В углу шушукалась с девчонками Люська. Когда я вошла, они все уставились на меня и стали хихикать. Я схватила тряпку и бросилась вытирать доску. Павлик Иванов захохотал, как дурак, и заорал на весь класс:
— Ой, умора! Да чего с тобой дружить?! Вся в веснушках, как каракатица! Синица дурацкая!
И тут не успела я оглянуться, как к нему подскочил Юрка Селивёрстов и ударил этого болвана мокрой тряпкой прямо по башке. Павлик взвыл:
— Ах, так! Всем скажу, как она записки получает! И про тебя всем скажу! Это ты ей записку послал! — И он выбежал из класса с дурацким криком: — Яло-кво-кыл! Яло-кво- кыл!
Уроки кончились. Никто ко мне так и не подошёл. Все быстро собрали учебники, и класс опустел. Одни мы с Колей Лыковым остались. Коля всё никак не мог завязать шнурок на ботинке. А вдруг? Вдруг это всё-таки Коля написал? Какое счастье, если Коля!
— Коль, скажи, пожалуйста, — еле выдавила из себя я, — это не ты, случайно...
Я не договорила, потому что вдруг увидела, как Колины уши и шея заливаются краской.
— Эх, ты! — сказал Коля, не глядя на меня. — Я думал, ты... А ты... Болтушка ты, вот кто. У тебя язык как помело. И больше я с тобой дружить не хочу.
Коля наконец справился со шнурком, встал и вышел из класса. А я села на своё место.
Никуда я не пойду. За окном идёт такой ужасный дождь. Так и буду сидеть здесь до ночи. И ночью буду сидеть. Одна в тёмном классе, одна во всей тёмной школе.
Вошла тётя Нюра с ведром.
— Иди, милая, домой. Дома мамка заждалась.
И я поплелась из класса. Плохая моя судьба! Люська мне больше не подруга. Вера Евстигнеевна поставила мне двойку. Про Колю Лыкова мне и вспоминать не хотелось.
Я медленно надела в раздевалке пальто и, еле волоча ноги, вышла на улицу... На улице шёл замечательный, лучший в мире весенний дождь! По улице бежали весёлые мокрые прохожие! А на крыльце, прямо под дождём, стоял Коля Лыков.
— Пошли,— сказал он.
И мы пошли.
*****
Пивоварова Ирина
О чем думает моя голова
Если вы думаете, что я учусь хорошо, вы ошибаетесь. Я учусь неважно. Почему-то все считают, что я способная, но ленивая. Я не знаю, способная я или не способная. Но только я точно знаю, что я не ленивая. Я по три часа сижу над задачами.
 Вот, например, сейчас я сижу и изо всех сил хочу решить задачу. А она не решается. Я говорю маме: 
— Мам, а у меня задачка не получается. 
— Не ленись, — говорит мама. — Подумай хорошенько, и всё получится. Только хорошенько подумай! 
Она уходит по делам. А я беру голову обеими руками и говорю ей: 
— Думай, голова. Думай хорошенько… «Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» Голова, ты почему не думаешь? Ну, голова, ну, думай, пожалуйста! Ну что тебе стоит!
 За окном плывёт облачко. Оно лёгонькое, как пух. Вот оно остановилось. Нет, плывёт дальше. 
Голова, о чём ты думаешь?! Как тебе не стыдно!!! «Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» Люська, наверное, тоже вышла. Она уже гуляет. Если бы она подошла ко мне первая, я бы её, конечно, простила. Но разве она подойдёт, такая вредина?!
 «…Из пункта А в пункт Б…» Нет, она не подойдёт. Наоборот, когда я выйду во двор, она возьмёт под руку Лену и будет с ней шептаться. Потом она скажет: «Лен, пошли ко мне, у меня что-то есть». Они уйдут, а потом сядут на подоконник и будут смеяться и грызть семечки. 
«…Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» А я что сделаю?.. А я тогда позову Колю, Петьку и Павлика играть в лапту. А она что сделает? Ага, она поставит пластинку «Три толстяка». Да так громко, что Коля, Петька и Павлик услышат и побегут просить её, чтобы она дала им послушать. Сто раз слушали, всё им мало! И тогда Люська закроет окно, и они там все будут слушать пластинку.
 «…Из пункта А в пункт… в пункт…» А я тогда возьму и запульну чем-нибудь прямо в её окно. Стекло — дзинь! — и разлетится. Пусть знает.
 Так. Я уже устала думать. Думай не думай — задача не получается. Просто ужас какая задачка трудная! Вот погуляю немножко и снова стану думать. 
Я закрыла задачник и выглянула в окно. Во дворе гуляла одна Люська. Она прыгала в классики. Я вышла во двор и села на лавочку. Люська на меня даже не посмотрела. 
— Серёжка! Витька! — закричала сразу Люська. — Идёмте в лапту играть! 
Братья Кармановы выглянули в окно. 
— У нас горло, — хрипло сказали оба брата. — Нас не пустят. 
— Лена! — закричала Люська. — Лен! Выходи! 
Вместо Лены выглянула её бабушка и погрозила Люське пальцем.
 — Павлик! — закричала Люська. 
В окне никто не появился. 
— Пе-еть-ка-а! — надсаживалась Люська. 
— Девочка, ну что ты орёшь?! — высунулась из форточки чья-то голова. — Больному человеку отдохнуть не дают! Покоя от вас нет!
 Люська украдкой посмотрела на меня и покраснела как рак. Она подёргала себя за косичку. Потом сняла с рукава нитку. Потом посмотрела на дерево и сказала:
 — Люсь, давай в классики.
 — Давай, — сказала я.
 Мы попрыгали в классики, и я пошла домой решать свою задачу.
 Только я села за стол, пришла мама:
 — Ну, как задачка? 
— Не получается. 
— Но ведь ты уже два часа над ней сидишь! Ну давай показывай свою задачу! Может, у меня получится? Так. «Из пункта А в пункт Б вышли два пешехода…» Постой, постой, что-то эта задача мне знакома! Послушай, да ведь вы её в прошлый раз вместе с папой решили! Я прекрасно помню!
  — Как? — удивилась я. — Неужели? Ой, правда, ведь это сорок пятая задача, а нам сорок шестую задали.
 Тут мама страшно рассердилась.
 — Это возмутительно! — сказала мама. — Где твоя голова?! О чём она только думает?!
*****
Полянская Ирина
Обряд рассаживания
Первым уроком в восьмом «А» по расписанию была история, но все началось с физики.
Людмила Сергеевна вошла в класс не одна.
– Ребята, это наша новенькая! – с широкой улыбкой представила она ученицу с букетом сиреневых астр. И тут же спохватилась: – Фамилию знаю: Малышева. А как тебя звать?
– Екатерина.
Новый человек в классе – всегда событие. Девочки восьмого «А» в упор разглядывали Малышеву пристально-ревнивым взглядом, мальчики – исподволь, но заинтересованно.
– Ты где училась до нашей школы?
Классной это самой надо было знать, классу – тоже полезно.
–У меня папа военный. Жили в Сибири, на Дальнем Востоке, в Казахстане, на Волге…
– Поездила ты! – отметила классная. – А в Москву надолго?
– Не знаю, – дернула плечиками Катя. – Вдруг папу опять куда-нибудь переведут?
– П-папу переведут, а она с мамой шиш отсюда уедет! – вырвалось у Колюни.
– Рублёв, как это некрасиво! – возмутилась классная. – Я бы на твоем месте сейчас же извинилась.
– А это не я, а мой в-внутренний голос сказал, – попробовал он отвертеться.
– Ляпнул и самому стыдно, да?… Простим тебя по случаю нового учебного года.
– Так где же тебя посадить? – вновь задалась вопросом классная. – Посажу-ка я тебя с Рублёвым. Правда, он у нас плохо воспитан, но я почему-то уверена: ты на него будешь хорошо влиять.
Кто такой Рублёв, новенькая уже знала: вон тот рыжий. Положила астры на стол учительницы и пошла на указанное ей место.
Едва до сознания Колюни дошло, что сейчас рядом с ним сядет эта девчонка, он вскочил и закричал:
– Людмила Сергеевна, что я вам п-плохого сделал?!
– Это он у нас так острит, –пояснила классная новенькой и попросила Колюню подвинуться.
– А п-почему один я в классе должен сидеть с девчонкой?! – снова возопил он.
И только тут классная заметила, что на этот раз мальчишки и девчонки сели порознь.
– Вы это что?! – напустилась классная на всех сразу. – Сами для себя устроили раздельное обучение? Глупость какая!.. С тебя-то, Рублёв, мы и начнем. Пожалуйста, подвинься!..
– Людмила Сергеевна! – встала из-за парты и взволнованно заговорила Эмма Гречкосей. – Я считаю, у Рублёва нет морального права сидеть рядом с девочкой. Помните, что он в прошлом году сказал? Девчонка не совсем человек. У нее вместо мозгов – пшенная каша.
– Не ври! – вышел из себя Колюня. – Я не всех имел в виду, а т-только тебя…
– Да?! – Эмма, кажется, только этого и ждала. – А что ты про Свету Зарецкую говорил? Забыл?
– Что она ч-чокнутая?
– Рублёв!
– А разве нет? – настаивал он на своем. – Все нормальные во время п-переменки бегут в буфет или в туалет. А она чем занимается?
Света Зарецкая обладала, пожалуй, самой яркой наружностью в восьмом «А». На нее, как на лампочку в пятьсот ватт, нельзя было долго смотреть – до того красивы и загадочны были ее огромные карие глаза. На переменках она общалась главным образом с зеркальцем: карандашиком подводила глаза, усиленно втирала в щеки какие-то кремы…
– Эмма, сейчас не время разбирать, когда и по какому поводу Рублёв высказался, – нахмурилась классная. – Сейчас от него требуется одно: чтобы он…
К этому времени Кате Малышевой надоело стоять в позе бедной родственницы около парты. Она резко повернулась и пошла к выходу. И выбежала бы из класса, не прегради ей дорогу Людмила Сергеевна.
– Катя!.. – Она взяла ее за плечи и повела к парте Рублёва. – Сейчас он подвинется…
– Хоть расстреляйте! – побелев, вцепился в парту Колюня.
– Людмила Сергеевна! – встал Валерий Коробкин. – Пусть садится рядом со мной…
У классной аж перехватило дыхание.
– Молодец, Валера!.. Это поступок настоящего мужчины. А ты, Рублёв… я даже не знаю, как тебя назвать!..
– Дурак – и не лечится! – подсказала Эмма Гречкосей.
– Еще короче: хам! – предложила Света Зарецкая.
– Довольно! – подняла руку классная и пошла к доске. – Начнем урок.
И, к удивлению всех, урок начался. Классная попросила открыть тетради, записать тему. Ее рука, дробно постукивая мелом, забегала по доске.
Колюня сидел с отрешенным видом и ничего не записывал. Он открывал для себя нового Коробка. «Удружил, Валера! Век буду помнить. Но вот зачем он это сделал? Что новенькая его не интересует, это ясно. Подвинулся и даже не посмотрел на нее. Хуже всего, когда тебе сделают подлянку, а за что – не знаешь…»
*****
Попов Леонид Настоящий защитник
Вовка уже давно копил на подарок папе. Он откладывал деньги от школьных завтраков, которые ему давала мама. Кашу он, конечно, ел и чай пил, но от вкусных сладких булочек отказывался. А так хотелось. Три месяца мучений принесли свои плоды: он с гордостью выложил перед кассиршей в магазине кучу мелочи и несколько смятых бумажек:
– Одеколон! – и назвал тот самый, который присмотрел еще осенью.
23 февраля – в День защитника Отечества – у всех пап праздник. Потому что все папы были защитниками. Это все знали и папам обязательно делали подарки. Долгих три месяца Вовка терпел пытку булочками и выдержал: заветный синий флакончик лежал в нагрудном кармане, у самого сердца.
Уже подходя к дому он услышал смех ребят. Это смеялись Витька из второго подъезда, толстый Валька и рыжий Серега с первого этажа.
Вовка зашел за гаражи и увидел, над чем смеялись ребята. В самом углу прижалось к стене какое-то серое существо. Оно мелко дрожало и стонало. Присмотревшись, Вовка понял, что это кошка, обыкновенная уличная кошка, вся облепленная грязью и еще чем-то. А трое приятелей ржали, держась за животы, брали из–под ног обломки кирпича и бросали в несчастное животное.
Кидали они метко – видно было, что пристрелялись. Каждый кирпичный обломок, попадая в цель, разлетался на куски и оставлял на серой шерсти бурое пятно. Уже и шерсти не было видно – какое-то темное месиво. Кошка не мяукала, а каждый раз вскрикивала и сильнее в