«Сборник рассказов «О той войне» Худокормовой Дарьи (11 класс)»


62865365760Творческая характеристика.
Дарья Худокормова пишет рассказы уже более двух лет. Девушка просто хотела попробовать себя и стала писать короткие истории, с каждым разом пытаясь привнести в них что-то новое, необычное. Кроме этого ученица увлекается рисованием, в свободное время читает художественную литературу, книги по психологии; мечтает поступить в ДонНУ на филологический факультет, в будущем продолжить свой творческий путь и издавать свои произведения.
Из-за присущей ей ранимости и эмоциональности, в жизни ей приходится трудно, отсюда и пессимистическое настроение всех ее рассказов.
Свои первые стихи и рассказы Дарья начала публиковать в таких социальных сетях, как Вконтакте, Аск.фм, Твиттер и других, так как девушка является очень активным их пользователем. Нужно иметь немалую смелость, чтобы выставлять свое творчество на всеобщее обозрение и критику. Именно на просторах Интернета появились первые поклонники ее произведений.
Дарья пишет короткие рассказы. Среди них есть такие, что занимают две-три странички. Это и миниатюры, и этюды, и зарисовки, которые и короткими не назовешь, если учесть объем входящего в них жизненного материала.
Во всех произведениях главные герои кажутся живыми. Их судьбы, мечты, страхи и желания наполняют этот сборник яркими, даже в чём-то противоречивыми эмоциями. После прочтения создаётся впечатление, будто почти все эти истории основаны на судьбах реальных людей. Сколь бы замысловатым и извилистым не был сюжет, понимаешь, что главный автор этих текстов - сама Жизнь.
Дарья заставляет задуматься над многими вопросами жизни и смерти. В целом рассказы наводят на читателя некоторую грусть, уныние. Но нельзя сказать, что это плохо – в жизни иногда нужно и погрустить.
Танюшка
Мы с Карповым старательно копали яму, а Гаврилов сидел недалеко от нас и все любовался своей Танюшкой. Обычно у меня это не вызывало раздражения, но сегодня я то и дело бросал злобные взгляды в их сторону, ведь рыть давно замёрзшую землю было делом нелегким, а в особенности, когда один из нас сидел без дела. Не придавало желания работать и то, что наши руки давно были стерты в кровь, отчего они саднили, и из них текла обжигающая кровь. Перемотать было нечем: бинты на войне редкость. Последним Танюшка перемотала Карпова две недели назад, а теперь приходилось обходиться без них.
А Гаврилов все воркует со своей Танькой, никак не намилуется. Голова девушки покоилась у него на плече, а мужчина одной рукой обнимал её за талию, а другой гладил по грязным и запутанным волосам. Взгляд девушки был направлен куда-то в сторону, словно она действительно видела нечто, что им всем пока не подвластно, а пухлые губы были слегка приоткрыты.
- Какая же ты у меня красавица, Танюша, - приговаривал он, слегка целуя её лицо. В ней действительно было что-то притягивающее и одновременно пугающее: бледная кожа, на которой выделялись большие глаза с тенью синяков под ними и темно-алые губы, которые, я уверен, до войны свели с ума не одного паренька.
- Дорогая, ты не слишком замерзла? Потерпи еще немного, - в его голосе было столько извиняющихся ноток, что мне на секунду стало его жаль. Он давно снял свою шинель, чтобы укрыть полураздетую возлюбленную, однако это не приносило никаких результатов.
Карпов одернул меня, когда я только хотел спросить, не соизволит ли Гаврилов помочь нам в нелегком труде. Он молча кивнул, нахмурившись, словно говоря о том, что этим двоим нужно еще пару минут.
Когда яма была достаточно глубокая, я аккуратно подошел к Гаврилову и убрал его руки с талии Танюши. Он отчаянно завыл, отчего я на секунду остановился, но быстрый кивок Карпова мгновенно привел меня в чувство. Я взял нашу Танюшку на руки и поправил чуть сползшую шинель.
- Пусти ее, Василь, пусти, пора уже, - сочувственно проговорил Карпов, а когда тот завыл еще сильнее, сунул ему в рот флягу с самогоном. Гаврилов выпил, но рыдать не перестал.
Мы набросали на дно ямы еловых веток, а сверху опустили Таньку. Её глаза все еще были открыты, но она смотрела как-то по-доброму и совсем не осуждающе.
- Нужно сказать что-то, - с дрожью в голосе проговорил я.
- Что сказать?
- Не знаю, что-нибудь.
На секунду повисла тишина, но Карпов чуть позже произнес.
- Танюшка, ты была отличным товарищем нам, спасибо тебе за все, мы тебя не забудем, - слова звучали как-то совсем не искренне, но и этого нам было достаточно. Закидывать яму было значительно легче, чем копать ее. Карпов помогал мне, а Гаврилов скорчился на земле, воя от боли.
Мне было уж больно жалко закидывать новенькую шинельку.
Ленинград
Она тихо плакала в темной и очень холодной квартире. Холод, казалось, пробирал до костей, заставлял искать любые способы согреться. Но девочка не находила их. Единственным источником тепла, старой и дырявой шубой, был укрыт её маленький братик.
Он уже давно не кричал и не плакал, наверное, заснул, и теперь ему снится тепло, вкусная еда. А может, ему снилось, что война закончилась, что больше нет постоянных взрывов, что плохие дяди уже ушли, а папа, наконец, смог вернуться домой с фронта.
Мама часто говорила им с братиком о том, что папа – защитник их большой и прекрасной страны, что он герой и настоящий мужчина. Но когда она вспоминала о нем, то сразу начинала плакать, но никогда не говорила почему.
Мама…
Девочка так давно не видела маму, что ей было немного страшно. Она еще вчера утром ушла на Неву, за водой, потому что её было очень мало, но до сих пор не вернулась.
Месяц заглянул в неприкрытое шторами окно, и маленькой девочке хотелось выглянуть в окошко и посмотреть на родной город, который она так давно не видела. Мама не разрешала им с братиком выходить на улицу и даже смотреть в окошко, она говорила, что скоро придут освободители, что они прогонят злых дядь и тогда они обязательно погуляют по парку, что находится недалеко от их дома.
Ей становится совсем холодно, и она аккуратно ложиться к брату в кровать, укрываясь шубой, которая совсем не греет, но дает крупицу надежды на тепло и уют. Девочка ласково дотрагивается до щеки младенца - вроде заснул. Только холодный, наверное, слишком замерз.
Она прижимает брата сильнее к себе и пытается заснуть. Перед глазами тут же проносятся события из прошлого: первый звонок, первая учительница, подружки и противные мальчишки, домашнее задание, которое казалось тогда самым большим наказанием. А сейчас она готова променять все, лишь бы это снова повторялось.
И оно повторится, обязательно повторится.
Главное только дожить до весны.
Храбрец
Он бежал, спотыкаясь и падая, но страх снова и снова поднимал его на ноги и заставлял изо всех сил мчаться вперед. Ветки деревьев больно били по лицу, отчего его нежная кожа была покрыта множеством царапин. Но он не чувствовал боли, только ужас, который сковал его.
Андрей нёсся, не различая дороги и не зная конечного направления. Слезы застилали глаза и обжигающими дорожками стекали по щекам. У него не было даже желания обернуться, чтобы посмотреть, заметил ли кто-то его пропажу, гонятся ли за ним. Горло давно пересохло и горит огнем от долгого бега. В легких почти не осталось воздуха, поэтому он судорожно пытается ртом захватить спасительные капли кислорода.
Скорее всего, сейчас его рота спит, может, только Павел пытается найти что-то съедобное, что могло остаться после ужина. А утром они весело проснутся, и начнутся военные будни.
Первое время ему даже нравилось это все. Он получал удовольствие от нахождения рядом с отважными парнями, которые смело пошли на защиту своей родины, не сомневаясь ни на секунду. А ему было стыдно признаться, что сам он ни за что не решился бы прийти сюда, потому что страх смерти был намного сильнее.
Но его отец считал иначе, поэтому он поставил условие: либо Андрей идет защищать родину, либо он больше ему не сын. И он пошел, боясь и рыдая от обиды по ночам, но все-таки пошел.
Он старался быть как все, боролся за выживание, однако у него ничего не получалось. С каждым днем становилось все сложнее и сложнее.
Переломным моментом стал прошлый вторник.
Андрей и раньше участвовал в боях, но обычно больше переживал о том, как ему выбраться живым, а не о том, как захватить с собой немцев. Но в этот раз все было не совсем так.
Немец подобрался вплотную к нему, и нужно было выбирать: либо его жизнь, либо жизнь врага. Времени на размышления не было, поэтому он быстро направил пистолет и выстрелил.
А дальше время замедлило свой ход, словно кто-то захотел, чтобы он насладился моментом. Тело немца неестественно выгнулось и тут же рухнуло вниз, словно у тряпичной куклы вмиг перерезали все веревки. Открытые от удивления глаза на секунду встретились с его, отчего парню показалось, что это не он, а его убили.
Как только тело рухнуло вниз, время продолжило свой обыденный бег. Шум криков и выстрелов пуль снова надоедливой мелодией резало слух, а в голове оставалась лишь одна мысль.
Он стал убийцей.
И с каждым днем эта мысль становилась все болезненнее и тяжелее, поэтому единственным выходом было сбежать.
И он бежал, бежал, словно в последний раз. Он не знал, куда и зачем, но точно знал, что это единственно верное решение.
Победа?
Он лежал на земле неподвижно, не имея ни единой возможности пошевелиться. Перед его глазами медленно проносились самые яркие моменты его жизни. Максим никогда не думал, что его жизнь оборвется, даже не начавшись.
Разве думал он, восемнадцатилетний паренек, что когда-нибудь ему придется встать на защиту своей Родины? Что его, наивного паренька, который даже и автомат в руках не держал, сразу с выпускного вечера отправят на фронт? Да и нельзя было иначе. Враг надвигался на страну, и он не имел никакого права на то, чтобы сидеть дома, пока его товарищи, не жалея своих жизней, сражаются в самых горячих боях.
Где-то недалеко разорвалась мина, отчего земля, тяжело содрогнувшись, покрылась дымом. Горячая волна пролетела по полю, но он даже не почувствовал этого. Сейчас для него были только он, его мысли и бесконечный небесный простор.
Замечал ли он раньше, насколько прекрасным и чарующим может быть небо? Понимал ли он до этого дня, в каком чудесном мире он живет?
Он вспомнил все то, что было с ним до этого дня. Беззаботные дни детства, игры с соседскими мальчишками, нежелание ходить в школу и делать уроки и много всего прочего. Вспомнилась улыбка матери.
Мама. Сколько нежности и тепла дарило одно лишь это слово. Одна лишь мысль об этой прекрасной и доброй женщине давала надежду на самое лучшее.
Мама. Та, которая не спала ночами, когда он болел и капризно плакал. Та, которая всегда лечила его разбитые коленки и целовала его, когда он плакал. Та, которая заботилась о нем и выслушивала его проблемы. Та, которая до сих пор ждет его с фронта.
А дождется ли?
Сколько таких вот матерей не дождется своих любимых детей с фронта только лишь из-за того, что кто-то посчитал себя настолько всемогущим, чтобы руководить жизнями миллионов людей. Из-за глупой идеи одного человека дети и женщины, старики и молодые парни гибли, не успевая даже попрощаться с родными и близкими.
Максим чувствовал, как жизнь медленно покидает его тело. Кровь из раны плавно стекала вниз, обжигая продрогшую от долгого нахождения на улице кожу.
Он всегда бежал в бой в первых рядах, никогда не отступая перед надвигающейся опасностью.
Так было и в этот раз. Он с криками побежал вперед, даже не задумываясь об опасности для своей жизни. Возгласы собратьев, сливающиеся с громкими выстрелами в одну мелодию, стали уже настолько привычными, что давно не раздражали его слух.
Мгновение - и он резко разворачивается и тут же бежит в сторону. Времени на размышления не было, но он ни секунды не сомневался в своём решении.
Пуля тут же пронзила тело, и он с громким стоном упал на землю. Где-то далеко зазвучали крики. Он ощущал боль каждой клеточкой своего тела, но все это было не важно.
Он закрыл собой брата, а все остальное казалось таким незначительным и мелочным, что и не стоило внимания.
Глаза плавно закрывались, и последним, что он услышал, было долгожданное слово.
«Ура!»
Хороший немец
Выражение «хороший немец» появилось в оккупационной армии США в Германии. Так иронически назывались немцы, которые, по их утверждению, «ничего не знали» о преступлениях нацистов: честно работали, растили детей, защищали страну от врагов и т. п.
(Из газеты «Семь дней» от 15 марта 2016 года)
Таких добрых, наивных и заискивающих взглядов немцев мир еще не видел. «Мы ведь ничего не знали». Им страшно, возможно, они даже чувствуют свою вину, но гордость не даст им признать этого. Они – невинные жертвы тирана, у которых не было иного выбора.
Они ничего не знали.
Эту фразу каждый из подсудимых повторил не менее тысячи раз, словно это действительно могло их спасти или оправдать. И, натыкаясь на очередной осуждающий взгляд, они снова и снова говорили. «Мы и не подозревали об этом, за что же вы нас судите?».
Конечно, они ничего не знали и даже не подозревали. Целая страна не замечала того, что творится. На суде, когда им показывали ужасающие кадры, от которых всем в зале, включая самих заключенных, становилось плохо, они в один голос кричали о своей невиновности. «Неужели вы действительно верите в то, что мы все знали и молчали? Он просто задурманил нам мозг, он нас обманул!».
Им хочется верить, ведь они не виноваты, просто выполняли свою работу, делали то, что им говорили. И им даже не возражали, что обманывать только тех легко, кто сам обманываться рад. Об этом молчали, бросая иронично-презрительный взгляд на тех, кто «ничего не знал». Целая страна слепцов и глупцов?
Они предавали, врали, писали доносы и плевали в неверных. Они с улыбкой смотрели, как их «неправильных» соседей увозят на больших черных машинах люди в военной форме, а их вещи просто выкидываются. Они смотрели, как детей вместе с родителями вывозили, а на их место привозили новых жильцов, чьи дети так же бегали во дворе, играли в веселые игры, воровали яблоки и рвали сирень, что росла во дворе. Только это были правильные дети, с голубыми глазами и ангельскими кудрями.
Сколько было таких семей?
На втором этаже небольшого каменного дома жила милая пара с маленьким ребенком. Он, двадцатилетний учитель музыки в местной школе, и она, молодая и красивая брюнетка, которая все свои силы отдавала своему сынишке. Жили скромно, никогда не ругались с соседями и всегда угощали соседских детишек вкусным печеньем. Когда их, полураздетых, с кричащим малышом на руках, выводили из дома четверо военных, старуха, сидящая на лавочке, громко плевалась и называла их грязной кровью. А потом, через много лет, когда война закончилась, эта самая старуха говорила, что ничего не знала о той семье. Может, они уехали к себе на родину, могли же они, право, просто переехать?
Забылось и то, что она своими руками написала на них донос, подписав им смертный приговор.
Они ничего не знали.
Они и не хотели знать, ведь так было проще.
Потому что знать и молчать – это все равно, что поддерживать.
А они не знали.
Они – хорошие немцы.
Подтверждение уникальности работы


Приложенные файлы


Добавить комментарий