Живая классика


И.С. Тургенев
Записки охотника (цикл рассказов)
Бежин луг (Из цикла "Записки охотника")Был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаютсятолько тогда, когда погода установилась надолго. С самого раннего утра небоясно; утренняя заря не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем.Солнце - не огнистое, не раскаленное, как во время знойной засухи, нетускло-багровое, как перед бурей, но светлое и приветно лучезарное - мирновсплывает под узкой и длинной тучкой, свежо просияет и погрузится а лиловыйее туман. Верхний, тонкий край растянутого облачка засверкает змейками;блеск их подобен блеску кованого серебра... Но вот опять хлынули играющиелучи, - и весело и величава, словно взлетая, поднимается могучее светило.Около полудня обыкновенно появляется множество круглых высоких облаков,золотисто-серых, с нежными белыми краями. Подобно островам, разбросанным побесконечно разлившейся реке, обтекающей их глубоко прозрачными рукавамировной синевы, они почти не трогаются с места; далее, к небосклону, онисдвигаются, теснятся, синевы между ними уже не видать; но сами они так желазурны, как небо: они все насквозь проникнуты светом и теплотой. Цветнебосклона, легкий, бледно-лиловый, не изменяется во весь день и кругомодинаков; нигде не темнеет, не густеет гроза; разве кое-где протянутсясверху вниз голубоватые полосы: то сеется едва заметный дождь. К вечеру этиоблака исчезают; последние из них, черноватые и неопределенные, как дым,ложатся розовыми клубами напротив заходящего солнца; на месте, где онозакатилось так же спокойно, как спокойно взошло на небо, алое сиянье стоитнедолгое время над потемневшей землей, и, тихо мигая, как бережно несомаясвечка, затеплится на нем вечерняя звезда. В такие дни краски все смягчены;светлы, но не ярки; на всем лежит печать какой-то трогательной кротости. Втакие дни жар бывает иногда весьма силен, иногда даже "парит" по скатамполей; но ветер разгоняет, раздвигает накопившийся зной, и вихри-круговороты- несомненный признак постоянной погоды - высокими белыми столбами гуляют подорогам через пашню. В сухом и чистом воздухе пахнет полынью, сжатой рожью,гречихой; даже за час до ночи вы не чувствуете сырости. Подобной погодыжелает земледелец для уборки хлеба...В такой точно день охотился я однажды за тетеревами в Чернском уезде,Тульской губернии. Я нашел и настрелял довольно много дичи; наполненныйягдташ немилосердно резал мне плечо; но уже вечерняя заря погасала, и ввоздухе, еще светлом, хотя не озаренном более лучами закатившегося солнца, начинали густеть и разливаться холодные тени, когда я решился наконецвернуться к себе домой. Быстрыми шагами прошел я длинную "площадь" кустов,взобрался на холм и, вместо ожиданной знакомой равнины с дубовым лескомнаправо и низенькой белой церковью в отдалении, увидал совершенно другие,мне не известные места. У ног моих тянулась узкая долина; прямо, напротив,крутой стеной возвышался частый осинник. Я остановился в недоумении,оглянулся... "Эге! - подумал я, - да это я совсем не туда попал: я слишкомзабрал вправо", - и, сам дивясь своей ошибке, проворно спустился с холма.
Муму
Так прошел год, по окончании которого с Герасимом случилось небольшоепроисшествие.Старая барыня, у которой он жил в дворниках, во всем следовала древнимобычаям и прислугу держала многочисленную: в доме у ней находились не толькопрачки, швеи, столяры, портные и портнихи,- был даже один шорник, он жесчитался ветеринарным врачом и лекарем для людей, был домашний лекарь длягоспожи, был, наконец, один ба-шмачник, по имени Капитон Климов, пьяницагорький. Климов почитал себя существом обиженным и не оцененным подостоинству, человеком образованным и столичным, которому не в Москве быжить, без дела, в каком-то захолустье, и если пил, как он сам выражался срасстановкой и стуча себя в грудь, то пил уже именно с горя. Вот зашлаоднажды о нем речь у барыни с ее главным дворецким, Гаврилой, человеком,которому, судя по одним его желтым глазкам и утиному носу, сама судьба,казалось, определила быть начальствующим лицом. Барыня сожалела обиспорченной нравственности Капитона, которого накануне только что отыскалигде-то на улице.- А что, Гаврила,- заговорила вдруг она,- не женить ли нам его, как тыдумаешь? Может, он остепенится.- Отчего же не женить-с! Можно-с,-ответил Гаврила,- и очень даже будетхорошо-с.- Да; только кто за него пойдет?- Конечно-с. А впрочем, как вам будет угодно-с. Все же он, так сказать,на что-нибудь может быть потребен; из десятка его не выкинешь.- Кажется, ему Татьяна нравится?Гаврила хотел было что-то возразить, да сжал губы.- Да!.. пусть посватает Татьяну,- решила барыня, с удовольствиемпонюхивая табачок,- слышишь?- Слушаю-с,-произнес Гаврила и удалился. Возвратясь в свою комнату (онанаходилась во флигеле и была почти вся загромождена коваными сундуками),Гаврила сперва выслал вон свою жену, а потом подсел к окну и задумался.Неожиданное распоряжение барыни его, видимо, озадачило. Наконец он встал ивелел кликнуть Капитона. Капитон явился... Но прежде чем мы передадимчитателям их разговор, считаем нелишним рассказать в немногих словах, ктобыла эта Татьяна, на которой приходилось Капитону жениться, и почемуповеление барыни смутило дворецкого.Татьяна, состоявшая, как мы сказали выше, в должности прачки (впрочем,ей, как искусной и ученой прачке, поручалось одно тонкое белье), былаженщина лет двадцати ось-ми, маленькая, худая, белокурая, с родинками налевой щеке. Родинки на левой щеке почитаются на Руси худой приметой -предвещанием несчастной жизни... Татьяна не могла похвалиться своей участью.С ранней молодости ее держали в черном теле; работала она за двоих, а ласкиникакой никогда не видала; одевали ее плохо, жалованье она получала самоемаленькое; родни у ней все равно что не было: один какой-то старый ключник,оставленный за негодностью в деревне, доводился ей дядей да другие^дядья уней в мужиках состояли-вот и все.
Первая любовь
Гости давно разъехались. Часы пробили половину первого. В комнатеостались только хозяин, да Сергей Николаевич, да Владимир Петрович. Хозяинпозвонил и велел принять остатки ужина. - Итак, это дело решенное, - промолвил он, глубже усаживаясь в кресло изакурив сигару, - каждый из нас обязан рассказать историю своей первойлюбви. За вами очередь, Сергей Николаевич Сергей Николаевич, кругленький человек с пухленьким белокурым лицом,посмотрел сперва на хозяина, потом поднял глаза к потолку. - У меня не было первой любви, - сказал он наконец, - я прямо начал совторой. - Это каким образом? - Очень просто. Мне было восемнадцать лет, когда я в первый разприволокнулся за одной весьма миленькой барышней; но я ухаживал за ней так,как будто дело это было мне не внове: точно так, как я ухаживал потом задругими. Собственно говоря, в первый и последний раз я влюбился лет шести всвою няню; но этому очень давно. Подробности наших отношений изгладились измоей памяти, да если б я их и помнил, кого это может интересовать? - Так как же быть? - начал хозяин. - В моей первой любви тоже не многозанимательного; я ни в кого не влюблялся до знакомства с Анной Ивановной,моей теперешней женой, - и все у нас шло как по маслу: отцы нас сосватали,мы очень скоро полюбились друг другу и вступили в брак не мешкая. Моя сказкадвумя словами сказывается. Я, господа, признаюсь, поднимая вопрос о первойлюбви, надеялся на вас, не скажу старых, но и не молодых холостяков. Развевы нас чем-нибудь потешите, Владимир Петрович? - Моя первая любовь принадлежит действительно к числу не совсемобыкновенных, - ответил с небольшой запинкой Владимир Петрович, человек летсорока, черноволосый, с проседью. - А! - промолвили хозяин и Сергей Николаевич в один голос. - Темлучше... Рассказывайте. - Извольте... или нет: рассказывать я не стану; я не мастеррассказывать: выходит сухо и коротко или пространно и фальшиво, а еслипозволите, я запишу все, что вспомню, в тетрадку - и прочту вам. Приятели сперва не согласились, но Владимир Петрович настоял на своем.Через две недели они опять сошлись, и Владимир Петрович сдержал своеобещание. 
Вешние воды
Часу во втором ночи он вернулся в свой кабинет. Он выслал слугу,зажегшего свечки, и, бросившись в кресло около камина, закрыл лицо обеимируками. Никогда еще он не чувствовал такой усталости - телесной и душевной.Целый вечер он провел с приятными дамами, с образованными мужчинами;некоторые из дам были красивы, почти все мужчины отличались умом и талантами- сам он беседовал весьма успешно и даже блистательно... и, со всем тем,никогда еще то "taedium vitae", о котором говорили уже римляне, то"отвращение к жизни" - с такой неотразимой силой не овладевало им, не душилоего. Будь он несколько помоложе - он заплакал бы от тоски, от скуки, отраздражения: горечь едкая и жгучая, как горечь полыни, наполняла всю егодушу. Что-то неотвязчиво-постылое, противно-тяжкое со всех сторон обступилоего, как осенняя, томная ночь; и он не знал, как отделаться от этой темноты,от этой горечи. На сон нечего было рассчитывать: он знал, что он не заснет.Он принялся размышлять... медленно, вяло и злобно.Он размышлял о суете, ненужности, о пошлой фальши всегочеловеческого. Все возрасты постепенно проходили перед его мысленным взором(ему самому недавно минул 52-й год) - и ни один не находил пощады перед ним.Везде все то же вечное переливание из пустого в порожнее, то же толчениеводы, то же наполовину добросовестное, наполовину сознательноесамообольщение,- чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало,а там вдруг, ужточно как снег на голову, нагрянет старость - и вместе с нею тот постоянновозрастающий, все разъедающий и подтачивающий страх смерти... и бух вбездну! Хорошо еще, если так разыграется жизнь! А то, пожалуй, перед концомпойдут, как ржа по железу, немощи, страдания ... Не бурными волнамипокрытым, как описывают поэты, представлялось ему жизненное море - нет;онвоображал себе это море невозмутимо гладким, неподвижным и прозрачным досамого темного дна; сам он сидит в маленькой, валкой лодке - а там, на этомтемном, илистом дне, наподобие громадных рыб, едва виднеются безобразныечудища: все житейские недуга, болезни, горести, безумие, бедность,слепота... Он смотрит - и вот одно из чудищ выделяется из мрака, поднимаетсявыше и выше, становится все явственнее, все отвратительно явственнее. Ещеминута - и перевернется подпертая им лодка! Но вот оно опять как будтотускнеет, оно удаляется, опускается на дно - и лежит оно там, чуть-чутьшевеля плесом... Но день урочный придет - и перевернет оно лодку.
Тургенев Иван Сергеевич (1818, Орел – 1883, Буживаль, близ Парижа; похоронен на Волковом кладбище в Санкт-Петербурге), русский писатель, член-корреспондент Петербургской АН (1860). В цикле рассказов «Записки охотника» (1847-52) показал высокие духовные качества и одаренность русского крестьянина, поэзию природы. В социально-психологических романах «Рудин» (1856), «Дворянское гнездо» (1859), «Накануне» (1860), «Отцы и дети» (1862), повестях «Ася» (1858), «Вешние воды» (1872) созданы образы уходящей дворянской культуры и новых героев эпохи разночинцев и демократов, образы самоотверженных русских женщин. В романах «Дым» (1867) и «Новь» (1877) изобразил жизнь русских за границей, народническое движение в России. На склоне жизни создал лирико-философские «Стихотворения в прозе» (1882). Мастер языка и психологического анализа, Тургенев оказал существенное влияние на развитие русской и мировой литератур.

Приложенные файлы


Добавить комментарий