В социальном пространстве насилия: антиутопический роман Э.Бёрджесса Заводной апельсин.


В социальном пространстве насилия: антиутопический роман Э.Бёрджесса «Заводной апельсин».
«Заводной апельсин» - роман Энтони Берджесса, принесший автору мировую известность. Это - одна из самых захватывающих антиутопий XX века, в которой террор подростковых банд сталкивается со всесокрушающей мощью государственной машины. Сам же Берджесс был категоричен: «насилие, совершаемое индивидом, предпочтительнее насилия, совершаемого государством».(10, с3)
Энтони Бёрджесс – поэт, прозаик, литературовед, композитор, лингвист, журналист, переводчик, сценарист. Первоначально Бёрджесс был увлечён музыкой (сочинил несколько симфоний) и театром. Сфера интересов Бёрджесса охватила также филологию и педагогику: например, ему принадлежит учебник по английской литературе для студентов, несколько книг по критике и лингвистике. Писательство стало его главным занятием только в 37 лет.
Ранние романы Бёрджесса, связанные с личным опытом автора, учительствовавшего в английской провинции и в колониях (Малайя, Бруней), отличали несколько сюрреалистические повороты сюжета, которые подчеркивали сатирическую направленность повествования, затемняя, быть может, незыблемую и с редким постоянством сохраняемую философскую основу: твёрдое убеждение автора в необходимости для человека сознательного выбора между добром и злом.
Проблематика эта, вполне органичная для самого Бёрджесса, родившегося в католической манчестерской семье и учившегося в католической школе, по-разному соотносится с господствующим общественным сознанием – соответственно духу времени и заботе момента.(17, с4)
История, в которой писатели ищут причины сегодняшнего положения, занимают значительное место в их произведениях. Поэтому, на наш взгляд, перед тем как перейти непосредственно к роману, нужно посмотреть на время, эпоху, в которую создавался роман, тем более что сам жанр антиутопии нацелен «на осмысление социальных и политических реальностей, создающих опасность для будущего или даже ставящих под угрозу само выживание человечества». (50, с22)
Эйфорию от темпа социальных перемен 60-х годов в начале 70-х сменяли неоконсервативные настроения. «Общество потребления», сложившееся в это десятилетие и, казалось бы, решившее многие социальные проблемы, выдвинуло не меньшее число новых, и среди них не последней оказалась проблема насилия. При этом насилие и жестокость рассматривались как социальный симптом, а не просто как бытовое проявление. На первый план вышла связь понятий «насилие» и «молодость».
Совсем недавно прошумела «майская революция» 1968 года в Париже, бурлили студенческие кампусы в Америке, рвались бомбы, подложенные западногерманской «фракцией Красной Армии» и итальянскими «Красными бригадами». Эти крайние проявления политического насилия родились на базе молодежной субкультуры, сформировавшейся на протяжении 60-х годов и состоявшей из смеси инфантильного утопизма в руссоистском духе, искреннего протеста против несправедливостей «взрослого мира» и желания свободно проявить собственное «я», избежав тем самым конформизма, самого большого греха в глазах либерального сознания. (17, с4)
В начале 70-х к ощущению абсолютной ценности свободы прибавилось осознание цены, которую за свободу приходится платить. Она оказалась довольно высока: все асоциальные проявления – это то, что составляет необходимый и неизбежный компонент права на собственный поступок. Тот, кто платить отказывается, вынужден в качестве последнего аргумента прибегать к формам государственного принуждения.
Бёрджесс усвоил эту истину гораздо раньше. Роман «Заводной апельсин», вышел в 1962 году, когда проблемы молодёжи лишь обозначились. (17, с5).
Романы начала 60-х гг. были написаны в период, когда у Бёрджесса нашли опухоль мозга, и он ожидал скорой смерти. После того как врачебный диагноз не оправдался, Бёрджесс отходит от непосредственного изображения современности и пишет ряд романов с элементами антиутопии. Это позволяет акцентировать проблему выбора между добром и злом. Наиболее остро она поставлена в «Заводном апельсине», (1962 г) – романе, получившем известность после нашумевшей экранизации С. Кубрика. (1971). (50, с52)
На первый взгляд, «Заводной апельсин» - роман о проблемах молодежи и молодёжной преступности, но антиутопия как жанр не позволяет рассматривать роман в ряду таких произведений. Автор здесь ставит вопрос шире, рассматривая тайну рождения зла в душе человека «без спасительного списывания всего плохого на социальные обстоятельства, изменив которые, можно якобы тут же обнаружить, что все люди - сплошные праведники» (17, с6). Обращает на себя внимание и то, что антиутопия как жанр обращена к будущему. Как правило, автор располагает мир на временной дистанции, здесь же это не так. Сам Бёрджесс говорил: «Самое смешное, что предвещаемое мною в «Заводном апельсине» будущее уже в прошлом».
Одна из сильных позиций текста – название. Это то, что сразу вызывает интерес читателя, поэтому интересно посмотреть, как сам автор объясняет смысл названия романа.
Берджесс пишет о том, что название «Заводной апельсин» происходит от выражения, которое когда-то широко ходило у лондонских «кокни» - обитателей рабочих районов Ист-Энда, у которых вообще очень своеобразный местный диалект. «Кокни» старшего поколения о вещах необычных или странных говорят, что они «кривые, как заводной апельсин», то есть эти вещи самого что ни на есть причудливого и непонятного толка. Бёрджесс пишет, что семь лет он прожил в Малайзии, а на малайском языке слово «orang» значит «человек», так что «волей-неволей и в английском «orangе» («апельсин») мне слышится что-то живое, изначально славное и симпатичное, и я не могу не раздумывать о том, что происходит, когда эти самые «orang- orang» (так по-малайски образуется множественное число) в тоталитарном государстве превращаются в бездушные механизмы. (10, с3)
Сочетание «заводной апельсин» в тексте романа встречается в трёх эпизодах: первый раз, когда Алекс и его друзья нападают на дом писателя и видят книгу, которую он пишет: «Похоже, вы книжку какую-то пишите. С самого детства я преклоняюсь перед этими, которые книжки писать могут. – Потом я поглядел на верхнюю страницу с заглавием – «ЗАВОДНОЙ АПЕЛЬСИН» - и говорю: - Фу, до чего глупое название. Слыханное ли дело – заводной апельсин?...» (1, с27)
Второй эпизод, уже после эксперимента над Алексом, во время демонстрации его публике, когда он почувствовал себя средством для достижения цели правительства и докторов: «Я что, по-вашему, заводной апельсин? – Не знаю, что побудило меня произнести эти слова, бллин, они вроде сами собой возникли у меня в голове» (1, с113)
И третий раз, когда Алекс, ища помощи, попадает в дом того же писателя, который когда-то стал его жертвой: «На столе пишущая машинка, множество скомканных бумажек, и мне сразу вспомнилось, что этот vek – писатель. «Заводной апельсин» - вот он что писал тогда» (1, с133)
Интересно отметить то, что эти эпизоды (первый – в начале романа, второй – в середине, это как бы кульминация, и третий – в конце) образуют кольцевую композицию.
Фабула романа такова: в начале романа мы встречаем молодого Алекса, который безнаказанно творит преступления, удовлетворяя собственные желания. Через некоторое время его арестовывают, и он попадает в тюрьму, откуда в лабораторию по «излечению» преступников, где становится первым испытуемым. Эксперимент заключался в том, что преступнику демонстрировали фильмы, содержащие сцены насилия, но так, что он не мог их не смотреть. Через некоторое время у пациента появилась тошнота и болевые ощущения, которые повторялись каждый раз, когда возникала ситуация насилия, или у него самого возникало то или иное желание, предполагавшее насилие над другим человеком. «Наш объект, как видите, парадоксально понуждается к добру своим собственным стремлением совершить зло. Злое намеренье сопровождается сильнейшим ощущением физического страдания. Чтобы совладать с этим последним, объекту приходится переходить к противоположному модусу поведения» (1, с112)
Принцип заключается в том, чтобы научить тому, что не нужно делать, точнее, выработать привычку к действию, противоречащему глубинным инстинктам самого человека, и заложить в качестве мотива нравственного поступка отрицание удовлетворения желания. И «вот вам истинный христианин!… Он с готовностью взойдет на Голгофу, лишь бы не распинать других при одной мысли о том, чтобы убить муху, ему станет тошно до глубины души» (1, с114)
Однако эта запрограмированность уничтожает в нем свободную волю. Более не способный к моральному выбору, он являет собой триумф технологии, превратившей «orang» или апельсин в управляемый механизм. В конце книги он вновь обретает прежнее «я», возвращается к насилию, но потом, обретя зрелость, вырастает из него.(10, с4)
В романе действуют молодежные криминальные группировки. Юноши, потерявшие веру в собственное будущее и чужие авторитеты, становятся опасной разрушительной силой. Волна насилия захлестывает страну, власти бессильны предпринять что-либо действенное. И тогда появляется гениальное — и страшное — изобретение: «сыворотка добра». Получив инъекцию сыворотки и просмотрев «учебно-воспитательный» фильм о насилии, человек навсегда приобретал иммунитет к насилию. Он не был больше способен не то, что ударить человека по лицу, а даже обидеть бродячего котенка. В ответ на попытку применить насилие к любому живому существу, организм привитого отвечал мучительной физической реакцией. Обработанный таким образом главный герой «Заводного апельсина» теряет свою былую способность к агрессии. Он не может защитить ни другого человека, ни себя от распоясавшихся хулиганов. И главный герой перестает чувствовать себя полноценным человеком: «Мне только бы стать вновь нормальным, здоровым, каким я был раньше, - чтобы в жизни была радость, чтоб были настоящие друзья, а не такие, которые называют себя друзьями, а сами в душе предатели. Можете вы это сделать, да или нет? Кто-нибудь может сделать меня снова прежним?» (1, с142)
Эксперимент с Алексом, как часть правительственной программы, очень прогрессивен и, на первый взгляд, полезен, ведь благодаря ему «плохой» человек через определённый промежуток времени становится «хорошим», и, казалось бы, всем от этого становится только лучше, но ведь переделывается, изменяется душа человека. И именно в таком посягательстве на душу и свободу выбора Бёрджесс видит более значительный грех, чем жестокость и насилие, осуществляемые в результате свободного выбора. (17, с7)
Сам Алекс формулирует проблему так, разговаривая со своим «наставником по перевоспитанию»: «Но больше всего веселило меня, бллин, то усердие, с которым они, грызя ногти на пальцах ног, пытаются докопаться до причины того, почему я такой плохой. Почему люди хорошие, они дознаться не пытаются, а тут такое рвение! Хорошие люди те, которым это нравится, причём я никоим образом не лишаю их этого удовольствия, и точно так же насчет плохих. У тех своя компания, у этих своя. Более того, когда человек плохой, это просто свойство его натуры, его личности – моей, твоей, его, каждого в своём odi notshestve, - а натуру эту сотворил Бог, или Gog, или кто угодно в великом акте радостного творения. Неличность не может смириться с тем, что у кого-то эта самая личность плохая, в том смысле, что правительство, судьи и школы не могут позволить нам быть плохими, потому что они не могут позволить нам быть личностями. Да и не вся ли наша современная история борьбы маленьких храбрых личностей против огромной машины? Я это серьёзно, бллин, совершенно серьёзно. Но то, что я делаю, я делаю потому, что мне нравится это делать». (1, с42-43)
Наверное, и эстетическое чувство так же свободно рождается из глубины человеческой души, как родилась любовь Алекса к музыке, в частности, к великому «Людвигу Ивану» с его «Одой к радости», а рок и поп-музыка отвергаются им, наверное потому, что это музыка масс, она лишает индивидуальности, задвигает человека в толпу.
Таким образом, свободному выбору Алекса, который он делает в пользу зла, автор противопоставляет добро, которое ему насильно навязывают. «Что нужно Господу? Нужно ли ему добро или выбор добра? Быть может, человек, выбравший зло, в чём-то лучше человека доброго, но доброго не по своему выбору?» (1, с87)
Став подопытным кроликом в научном эксперименте, посаженный перед киноэкраном, он вынужден наблюдать картины зла, в том числе документальные свидетельства нацистских зверств, от которых у него под действием вводимых лекарств возникает чувство тошноты и слабости. Более того, такая же реакция возникает и по отношению к музыке, которой сопровождаются фильмы. «… Потом пошли кадры, где людей куда-то тащат, а они кричат, но на звуковой дорожке их криков не было, бллин, была одна музыка, а людей тащили и по дороге избивали. Тут я сквозь боль и дурноту заметил, что это была за музыка, пробивающаяся сквозь треск и взвизгивание старой плёнки: это был Людвиг ван, последняя часть Пятой симфонии, и я закричал как bezymni:
- Стоп! Это грех, вот что это такое, это самый последний грех, вы, ублюдки!

- Грех, - сказал я сквозь ужасную дурноту, - грех использовать таким образом Людвига вана. Он никому зла не сделал. Бетховен просто писал музыку. – И тут меня по-настоящему стошнило, так что им пришлось принести тазик, сделанный вроде как в форме почки.
- Музыку, - задумчиво произнёс доктор Бродский. – Так ты, стало быть, музыку любишь. Я-то сам в ней ничего не смыслю. Что ж, это удобный эмоциональный стимулянт. И вот тут-то уж я дока. …» (1, с102-103)
Такой способ «лечения» очень похож на то, как через боль прививали страх и, можно сказать, ненависть к красоте, боязнь, в романе «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли:
«Завидя книги и цветы, детские шеренги смолкли и двинулись ползком к этим скоплениям цвета, к этим красочным образам, таким празднично-пёстрым на белых страницах. А тут и солнце вышло из-за облачка. Розы вспыхнули, точно воспламенённые внезапной страстью; глянцевитые страницы книг как бы озарились новым и глубинным смыслом. Младенцы поползли быстрей, возбуждённо попискивая, гукая и щебеча от удовольствия.
- Превосходно! – сказал Директор, потирая руки. – Как по заказу получилось.
Самые резвые из ползунков достигли уже цели. Ручонки протянулись неуверенно, дотронулись, схватили, обрывая лепестки преображённых солнцем роз, комкая цветистые картинки. Директор подождал, пока все дети не присоединились к этому радостному занятию. Затем:
- Следите внимательно! – сказал он студентам. И подал знак рукой.
Старшая няня, стоявшая у щита управления, включила рубильник.
Что-то бахнуло, загрохотало. Завыла сирена, с каждой секундой все пронзительнее. Бешено зазвенели сигнальные звонки.
Дети трепыхнулись, заплакали в голос; личики исказились от ужаса.
- А сейчас, - не сказал, а прокричал Директор (ибо шум стоял оглушительный), - сейчас мы слегка подействуем на них электротоком, чтобы закрепить преподанный урок.
Он опять взмахнул рукой, и Старшая включила второй рубильник. Плач детей сменился отчаянными воплями. Было что-то дикое, почти безумное в их резких, судорожных вскриках. Детские тельца вздрагивали, цепенели; руки и ноги дёргались, как у марионеток…
В младенческом мозгу книги и цветы уже опорочены, связаны с грохотом, электрошоком; а после двухсот повторений того же или сходного урока связь эта станет нерасторжимой. Что человек соединил, природа разделить бессильна.
- Они вырастут, неся в себе то, что психологи когда-то называли «инстинктивным» отвращением к природе. Рефлекс, привитый на всю жизнь. Мы их навсегда обезопасим от книг и от ботаники». (4, с178-179)
И в результате музыка, которая «всё во мне всегда обостряла, давала мне почувствовать себя равным Богу …» (1, с44), вызывает боль и тошноту: «Секунды две я слушал с интересом и удовольствием, но потом на меня накатила боль и тошнота, и я застонал…» (1, с144)
Правительственная программа, частью которой является эксперимент с Алексом, строится на принципе, который на первый взгляд выглядит весьма прогрессивно, но «в высшей степени сомнительном с точки зрения традиционной этики» (17, с7): «Ведь он лишен выбора, не так ли? Только что нами виденный чудовищный акт самоуничижения его заставила совершить боязнь боли и прочие своекорыстные соображения. Он перестаёт быть опасным для окружающих. Но он также перестаёт быть существом, наделённым способностью нравственного выбора.
- Это всё тонкости, - чуть улыбнулся Бродский. – Мотивациями мы не занимаемся, в высокую этику не вдаемся…» (1, с112-113)
Перед нами действительно роман-предупреждение, и Бёрджесс предостерегает от научных разработок, призванных найти способ влияния непосредственно на сознание человека, чтобы сделать его послушным автоматом. Писателя волнует и склонность к насилию, которая обнаруживалась у всё большего числа его современников, что говорит о вырождении традиционной морали, а так же и о болезни общества. Но в то же время, Берджесс критикует не молодых людей, ставших убийцами, — он вскрывает недостатки современной цивилизации, которая в погоне за прибылью и скоростью забывает о душе человека. «Превращение нормального молодого человека в заводную игрушку не может рассматриваться как триумф правительства, каким бы оно ни было, если только оно открыто не превозносит свою жестокость». (1, с136)
Свободная воля, выбор – это то, что делает человека человеком, и будучи лишённым этой воли человек превращается в механизм, «заводной апельсин».
А то, что свобода воли утверждается чаще всего разрушительными способами, понимал ещё Достоевский, за сто лет до появления романа Бёрджесса писавший от лица анонимного «парадоксалиста из подполья»: «…всё дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтобы человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик! Хоть своими боками, да доказывал; хоть траглодитством, да доказывал». (17, с7)
Многие исследователи, и с ними нельзя не согласиться, выделяют типологическую общность между романом Ф.М.Достоевского «Преступление и наказание» и романом «Заводной апельсин» Э.Бёрджесса. В частности Р.Р.Хуснулина отмечает, что реальность второй половины ХХ века требовала новых ответов на поставленные вопросы, которые и попытался найти Берджесс. «В первые послевоенные десятилетия, когда понятия «молодость» и «насилие» стали соотносимы, он вывел в романе «Заводной апельсин» типичного для России и Англии молодого антигероя, «некого нового Раскольникова». Свой замысел он мотивировал следующим образом: «Линии раздела в культуре не существует. Мы все стремимся к одному и тому же: познать истинные проблемы человеческих существ»».
Далее она отмечает, что Берджесс, анализируя тему Достоевского, повернул её к современным нравственным проблемам. В итоге его героем выступил уже не студент, а подросток, ровесник старшеклассников, на которых и ориентирован этот роман. По сравнению с духовным миром Раскольникова, внутренний мир Алекса, несмотря увлеченность и знание им классической музыки, более элементарен. Для него не существует ни проблем преступления, ни наказания, а есть стремление отстоять своё право на самостоятельность, хотя бы ценой разрушения своего личного и общественного покоя. (42, с46)
Нужно отметить, что через романы обоих писателей проходит тема, актуальная и по сей день: как выразить себя современному человеку, молодому и честолюбивому, не утратив при этом нравственных ориентиров?
Огромной силой, способной спасти человека, писателям представляется приобщенность к творчеству. При этом, они возможно учитывают собственный литературный опыт, а Бёрджесс – ещё и музыкальный. (42, с47)
В последней главе романа Алекс возвращается в прежнее состояние в результате антиправительственной кампании либеральной прессы, и, казалось бы, возвращается к прежнему образу жизни. Мы снова встречаем его в молочном баре «Korova» в компании друзей: «Сидим, стало быть, в молочном баре «Korova», шевеля mozgoi насчет того, куда бы убить вечер – подлый такой, холодный и сумрачный зимний вечер, хотя и сухой» (1, с154)
Вдруг он перестает испытывать былое удовольствие от насилия: «Все чаще и чаще в последнее время я только отдавал распоряжения, а потом отходил назад поглядеть, как их выполняют» (1, с156) Его не удовлетворяет и тот образ жизни, который он вел раньше и к которому вернулся сейчас: «Просто я что-то уставать стал, вот и всё. А что младенец – так это сами вы младенцы, вся ваша kodla. Все бы вам хихикать да насмехаться, а если бить людям morder, так только трусливо, когда вам не могут дать сдачи» (1, с157)
Герой-повествователь ощущает, что взрослеет: «Наверное, я просто слишком стар становлюсь для той zhizni, бллин, которую вел все это время. Восемнадцать – это совсем немало. В восемнадцать лет у Вольфгана Амадеуса уже написаны были концерты, симфонии, оперы… Потом еще Феликс М. со своей увертюрой «Сон в летнюю ночь». Да и другие. Ещё был французский поэт, которого положил на музыку Бенджи Бритт – у того вообще все стихи к пятнадцати годам, бллин, уже были написаны. Артюр его звали. Стало быть, восемнадцать лет – это не такой уж и молодой возраст» (1, с162-163)
Он высказывает мысль о том, «в юности каждый из нас похож на такую malennkuju заводную shtutshku» (1, с163) Он «перерастает» свой проблемный возраст: «У меня будет сын, и я объясню ему всё это, когда он подрастёт и сможет понять меня. Однако лишь подумав это, я уже знал: никогда он не поймет, да и не захочет он ничего понимать, а делать будет все те же vesthi, которые и я делал, - да-да, он, может быть, даже убьёт какую-нибудь старую ptitsu, окруженную мяукающими kotami и koshkami, и я не смогу остановить его. А он не сможет остановить своего сына. И так по кругу до самого конца света ….» (1, с163)
Роман написан от первого лица, сам Алекс нам рассказывает свою историю, и его язык обращает на себя внимание в первую очередь. Бёрджесс писал, что его очень беспокоила проблема языка, когда он работал над книгой. «Сленг очень быстро устаревает, и мне казалось необходимым придумать какой-то говор, который, при всей искусственности, не будет очень уж подвластен времени» (10, с4) Когда автор размышлял над проблемой языка, он оказался в Ленинграде, где увидел «стиляг», и понял, что юношеская субкультура явление интернациональное, поэтому необходим и интернациональный язык. «Нужное мне арго образовалось путём слияния двух важнейших языков мира – англо-американского и русского, а название для него – язык надцатых – это мой скромный подарок головорезам подросткового возраста» (10, с4)
«Надсат», «надцать» (англ. Nadsat) — вымышленный жаргон британских подростков, описанный Энтони Бёрджессом в антиутопии «Заводной апельсин». Имеет преимущественно русскую основу.
Большинство слов надсата представляет собой записанные латиницей и при этом иногда искажённые слова из русского языка, но есть и заимствования из иных источников (например, лондонского сленга кокни), а также слова, выдуманные Бёрджессом. В итоге восприятие и понимание «надсата» составляет существенную трудность для англоязычного читателя, сталкивающегося со словами незнакомого языка, смысл которых нигде в книге напрямую не объясняются.
В одном из русских переводов книги большинство слов «надсата», имеющих русскоязычное происхождение, просто не переводилось, хотя и склонялось по правилам русского языка. Сделано это было с целью хоть как-то приблизить трудности читателя перевода к трудностям читателя оригинала. В русском переводе транслитерированные и изменённые слова хоть и понятны, но всё же требуют определённых усилий.
Е. Синельщиков, автор одного из переводов романа, заменил русские слова записанными кириллицей английскими словами («мэн» — человек, «тис» — зубы, «фейс» — лицо и т. д.), но недостатком такого варианта перевода является то, что английские слова слишком хорошо знакомы для многих русскоязычных читателей и активно используются в русском сленге.
Название языка — модифицированное окончание русских числительных от «одиннадцати» до «девятнадцати». Объясняется это тем, что носителями «надсата» в «Заводном апельсине» были подростки (nadtsatyje) — «тинейджеры» (teenagers, буквально «надцатилетние»; или сокращённо — «тины», teens).
Первая фраза Алекса, с которой соответственно и начинается роман: «Ну, что теперь, а?», разговорная и будничная, она много раз впоследствии повторяется Алексом на протяжении всего повествования, этой фразой он как бы подводит итог тем событиям, которые произошли с ним. Такими короткими и будничными фразами Алекс описывает свою жизнь, чувства, впечатления. В этих фразах чувствуется и «детскость» сознания Алекса, и его беспомощность перед надвигающимися событиями. Алекс – «антигерой», но читатель сочувствует ему, ведь на протяжении всего романа, он одинок. Одинок среди друзей, которые бросают его в самый «неподходящий» момент, из-за чего он и попадает в тюрьму:
«- Атас! – крикнул я Тёму. – Менты! – А Тём в ответ:
- Нет уж, ты останься, поговоришь с ними, ух-ха-ха-ха!
Глядь, в руке у него tsepp, он ею размахнулся, да как полоснёт – жжжжах! – меня ею по glazzjam,одно слово, артист, я только и успел, что зажмурить вовремя веки. Я завопил, завертелся, пытаясь хоть что-то vidett сквозь ослепительную боль, а Тём и говорит:
- Мне, знаешь ли, не нравится, как ты себя стал вести, приятель. Не надо было так со мной поступать, ох, не надо было, bratets. – … подкатил ментовский фургон со своей сиреной, поющей, как какой-нибудь zverr bezumni…» (1, с64)
Одинок и в семье, которая быстро «заменила» его, и, по словам Алекса, «привыкла жить в мире, да ещё и с прикормкой» (1, с120):
« - Ты нас немножко врасплох застал, сын. Надо было известить заранее. Мы думали, тебе ещё пять или шесть лет сидеть. Но ты не думай, - закончил он уже совсем печально, - что мы не рады видеть тебя на свободе.
….
- Это Джо, - сказала мать. – Квартирант. Мы ему комнату сдаём, понимаешь? – И вновь запричитала: - О Боже, Боже мой!
- Слушай сюда, - сказал этот Джо. Я про тебя всё знаю, парень. Знаю, что ты творил, и знаю, сколько принёс горя, как поломал жизнь своим бедныи родителям. Вернулся значит? Будешь опять им кровь портить? Так знай, что это - только через мой труп, потому что они для меня как родные, а я им скорее сын, чем просто жилец» (1, с119)
Алекс одинок и когда оказывается под попечением Александра, а вскоре становится жертвой, партия, в которую входит писатель, доводит Алекса до попытки самоубийства.
Роман психологичен, и в первую очередь, на это указывает изображение героя: как правило, герой антиутопии, энтузиаст общества, типичного для этого жанра, «которое в его глазах воплощает высшую ступень прогресса, постепенно начинает осознавать себя его узником и приходит к пониманию глубокой порочности коренных установлений мира, построенного его собственными самоотверженными усилиями» (50, с24). В «Заводном апельсине» перед нами внутренний мир героя, включающий в себя его намерения, мысли, чувства. Мы видим психофизиологические изменения Алекса, его эволюцию, да и само повествование от первого лица «благоприятно для психологизма» (41, с204)
Нельзя не обратить внимание и на то, что роман социальный, он раскрывает подоплеку влияния системы на человека, рассказывает об отношениях социума и индивида в этом социуме, о тоталитаризме, в котором человек лишается свободы воли, выбора, превращаясь в заводной апельсин.
Можно сказать, это что роман о свободе выбора и о ценности добра, которое делается в результате этого свободного выбора. У человека есть воля, и он должен сам определиться, каким образом поступать. В случае с главным героем произведения - это не тот путь, по которому нужно идти, чтобы исправить человека (по мнению автора). Добро не должно быть навязано - оно должно быть выбрано. Ещё один аспект романа - насилие порождает насилие; нельзя зло лечить злом.
На протяжении всего романа отчетливо прослеживается и мотив Бога, как высшей силы, силы сотворившей мир и человека, и трагизм в том, что государство вмешивается, казалось бы, в то, что находится под запретом, в «божественную сущность человека». Интересна в этом ключе фигура тюремного священника, как носителя традиционной этики, который не приемлет действий власти: «Не смог, никак не смог я примириться с тем, что эти мерзавцы творят, а ведь они и с другими преступниками то же самое делали. Так что я ушел оттуда и рассказываю теперь обо всём этом в своих проповедях, о сын мой во Христе» (1, с147)
Страшно ещё и то, что, став «хорошим», Алекс становится ненужным никому, и даже те, кто называет себя его друзьями, на самом деле только используют его, как вещь, он всего лишь средство в достижении цели, ради которой они готовы на всё, в том числе и на убийство: « Я вдруг осознал, что все, все до единого в этом страшном мире против меня, что музыку за стеной мне подстроили специально, причем как раз те, кто вроде бы стал как бы моими новыми друзьями, а то, чем всё это кончилось, как раз и требовалось для их эгоистической и отвратной политики» (1, с146)
И Алекс, когда-то интересовавший всех (хотя бы в качестве испытуемого), явно осознаёт, что теперь он лишь «заводной апельсин»: «Перестаньте обращаться со мной, как с вещью, которую надо пристроить к делу» (1, с142) «А что же со мной? Мне-то теперь как же? Я что теперь, животное какое-нибудь получаюсь, собака? Я что, по-вашему, заводной апельсин?»(1, с113)
В системе персонажей романа особый интерес представляет фигура писателя по имени Александр, который пишет роман «Заводной апельсин». Здесь происходит то, Ю.Лотман назвал игрой в семантическом поле «реальность / фикция». Это приём, обнажающий природу художественной условности. Герой романа Алекс, вымышленный персонаж, оказывается читателем фрагментов романа о нём самом, причём эти фрагменты выступают объектом насмешки со стороны персонажа. Тёзка героя писатель Александр как персонаж романа отнюдь не тождественен облику реального автора «Заводного апельсина». Он являет собой гротескную фигуру – «перевёртыш», жертву и «палача», олицетворяя лицемерную изнанку альтруизма и гуманизма современного социума по отношению к «маленькому человеку». Алекс оказывается пешкой в корыстной борьбе политических интересов и амбиций Александра, который действует в интересах своей оппозиционной по отношению к правительству партии.
Грозит ли человечеству эпоха «Заводного апельсина», где насилие станет таким же привычным, как утренняя зарядка? Или это предупреждение все же излишне? И от чего мы сейчас больше далеки — от идеально послушных и гуманных «заводных людей» или от безумных убийц и насильников, населяющих страницы романа Берджесса?
Хочется верить, что наступит эра человеческого достоинства, когда роман под названием «Заводной апельсин» перестанет быть мрачным пророчеством о ближайшем будущем земной цивилизации и превратится в прогрессивной памятник мысли далекого XX века.
Рассмотрев роман Э.Берджесса, следует подвести итог: как трансформировался здесь жанр антиутопии. Следует отметить, что в данном романе антиутопия реализовалась в таких жанровых формах как научная фантастика и психологический роман, которые можно объединить общим началом.
Можно сказать, что роман «Заводной апельсин» направлен на осмысление социальных и политических реальностей, которые создают опасность для будущего, что и лежит в основе антиутопии как жанра.
Перед нами роман-предупреждение, обращённый в будущее, и автор предостерегает от научных разработок, убивающих духовное начало, призванных найти способ влияние на сознание человека, с целью сделать его послушным автоматом. Бёрджесс рассказывает и о тоталитаризме, в котором человек лишается свободы воли, превращаясь в заводной апельсин.
В основе романа – далеко зашедший эксперимент, который должен подчинить идеологической норме и стандартизации духовной жизни. Действительно, как в классической антиутопии Бёрджесс изображает мир, стоящий на краю катастрофы, и проецирует на изображаемое общества черты современного ему мира, которые вызывают опасение и негодование.
Но вместе с тем, роману свойственны признаки вовсе не характерные для антиутопии как классического жанра. Например, это проблема молодёжи и молодёжной преступности, которая волнует автора. И актуальная по сей день тема – как выразить себя современному молодому человеку, не утратив при этом нравственных ориентиров. И конечно, психологизм романа не позволяет поставить роман в один ряд с классическими антиутопиями. Герой романа – это не герой антиутопии, это вовсе не энтузиаст общества, которое в его глазах воплощает высшую ступень прогресса. Перед нами внутренний мир героя, его мысли, чувства, намерения. Мы видим эволюцию Алекса, его психофизиологические изменения, сочувствуем и сопереживаем ему.
Таким образом, налицо трансформация жанра. Здесь антиутопия – «ведущий жанр», который совместил в себе признаки научной фантастики и психологического романа.

Приложенные файлы


Добавить комментарий