Басовская Е. М. Е. Салтыков-Щедрин. `История одного города`, `Сказки`


Басовская Е. М. Е. Салтыков-Щедрин. «История одного города», «Сказки».
ГЛАВА 12.
М.Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН «ИСТОРИЯ ОДНОГО ГОРОДА». «СКАЗКИ»
Салтыков превращается в Щедрина
Почему-то именно сатирики часто бывают людьми мрачными. То ли всё их веселье уходит в литературное творчество и для жизни остаётся лишь печаль, то ли данная им природой особая зоркость заставляет очень уж отчётливо видеть всё, что есть в мире плохого... Так или иначе, Михаил Евграфович Салтыков прославился как остроумнейший писатель Н.Щедрин. Современники же знали его как хмурого и вечно недовольного жизнью человека.
Вот как вспоминала о нём А.Я. Панаева - гражданская жена Некрасова, общавшаяся в 50-60-х годах с теми, кто сотрудничал в «Современнике».
"Я увидела Салтыкова в редакции «Современника»... в начале шестидесятых годов: сумрачное выражение его лица ещё более усилилось. Я заметила, что у него появилось нервное движение шеи, точно он желал высвободить её от туго завязанного галстука... Он всех смешил энергическими эпитетами, которыми награждал чиновничество, и говорил, что служить более не может, выходит в отставку и займётся литературой; что отупеешь в среде людей, у которых вместо мозга в голове органчик с единым мотивом «Тебе Бога хвалим»...
Я была свидетельницей однажды страшного раздражения Салтыкова против литературы. Не могу припомнить название его очерка или рассказа, запрещённого цензором...
Салтыков явился в редакцию в страшном раздражении и нещадно стал бранить русскую литературу, говоря, что можно поколеть с голоду... Салтыков уверял, что он навсегда прощается с литературой, и набросился на Некрасова, который, усмехнувшись, заметил, что не верит этому.
Я никогда не видела Салтыкова спокойным, он всегда был раздражён на что-нибудь или на кого-нибудь" (А.Я. Панаева. Воспоминания. М., 1986. С.377-379).У Салтыкова был темперамент истинного сатирика: он не шутил, а обличал смехом. Наверное, самому ему никогда не было смешно.
Начало биографии Салтыкова было самым мирным. Он родился и рос в помещичьей усадьбе в Тверской губернии, учился в Московском дворянском институте, был за отличные успехи переведён в Александровский (Царскосельский) лицей. В юности он увлечённо читал Белинского и, как большинство образованных юношей, писал стихи.
В 1844 году Салтыков закончил учёбу и стал чиновником канцелярии Военного министерства. Его первые повести - «Противоречия» (1847) и «Запутанное дело» (1848) были напечатаны в его любимом журнале «Отечественные записки». С этого-то и начались мытарства, невиданно обострившие сатирический талант писателя. Бутурлинский цензурный комитет отметил "вредное направление" произведений Салтыкова. За этим решением, в те годы равным по силе судебному приговору, последовали арест и перевод в провинциальную Вятку. Здесь писатель провёл семь лет, несмотря на постоянные ходатайства о разрешении переменить место службы.
Будучи чиновником губернского правления, Салтыков глубоко, изнутри узнал провинциальную жизнь. Так родились «Губернские очерки», написанные уже после возвращения в Петербург. Они вышли отдельным изданием в 1857 году. На обложке значилась фамилия с одним инициалом: Н.Щедрин. Происхождение этого псевдонима не вполне ясно. По версии сына писателя, Салтыков был вынужден скрывать настоящее имя, поскольку литературная деятельность плохо сочеталась с государственной службой. Стараясь подыскать подходящий псевдоним, он внял совету жены, которая "предложила ему избрать... что-нибудь подходящее к слову «щедрый», так как в своих писаниях он был чрезвычайно щедр на всякого рода сарказмы1".
Но высказывались и другие предположения. Например, псевдоним связывали со словом
"Щедрина" ("щедра"). В.И. Даль толкует его так: "оспинка, рябинка, знак, рубчик, луночка от оспы, нарывчика или подобной причины". Может быть, придуманная писателем фамилия указывала на то, что он говорит о язвах общественной жизни? Как бы то ни было, псевдоним повёл себя необычно: он не вытеснил настоящую фамилию, а сросся с ней. Сегодня мы знаем писателя Салтыкова-Щедрина.
«Губернские очерки» пришлись как нельзя кстати. Я уже не раз упоминала о том, что в начале "оттепели" возникла мода на документальную прозу. Литература, получив немыслимую прежде свободу, стремилась высказать,
прокричать правду о повсеместном российском неблагополучии. Салтыков-Щедрин оказался востребован эпохой. Он не был мастером острого сюжета, характеры его героев не отличались психологической глубиной, красота его слога не ласкала слух. Но он был правдив, точен и беспощаден к социальному злу. Он всё подмечал и не прощал никого: ни дурака, ни хама, ни взяточника. К тому же его отличала исключительная словесная меткость. Желчный, злоязыкий, он оказался мастером короткого, хлёсткого определения. Панаевой запомнилось, что, ругая провинциальный быт, он воскликнул: "...Там жизнь превращает людей в вяленых судаков» После этого не нужны никакие комментарии. "Вяленый судак" - это и характер, и портрет, и биография. Столь же искромётны были определения, которые давал людям и событиям Щедрин-писатель. Это он придумал, например, Департамент Государственных Умопомрачений и газету «Чего изволите?». Всё, на что падал его мрачный, насквозь пронзающий взгляд, получало краткую, точную, уничтожающую характеристику.
Несмотря на то, что «Губернские очерки» завоевали читательское признание, Салтыков не мог оставить службу. Его финансовое положение было нестабильно, и он продолжал исполнять постылые чиновничьи обязанности – в Министерстве внутренних дел, в губернских правлениях Рязани и Твери. Служба, на которую писатель не переставал сетовать, давала ему богатейший материал для сатиры. Жизнь вынуждала его "поддерживать форму". Раздражение накапливалось - и выливалось в документальную и художественную прозу.
Путь Салтыкова естественно вёл его к сотрудничеству в «Современнике». Именно вокруг этого журнала объединились писатели демократических взглядов, те, для кого литература была средством идейной борьбы. Салтыков был горячим сторонником таких взглядов. Он писал критику А.В. Дружинину: "...Надобно больше современности, больше полемики, и это очень понятно, потому что публика живёт не отдалёнными, а ежедневными, насущными интересами" (Горячим словом убежденья. М., 1989. С. 361). В 1860 году Салтыков начал сотрудничать в журнале Некрасова, в 1863-м, выйдя в отставку, но не получив разрешения на издание собственного журнала, вошёл в редакцию «Современника» и стал автором ежемесячного обозрения «Наша общественная жизнь».
В 1863 году Салтыков-Щедрин стал одним из основных авторов последнего, девятого номера «Свистка». В пьесе «Секретное занятие» писатель высмеял литераторов-либералов, пытающихся балансировать между вольномыслием и верноподданничеством. Главным героем комедии стал редактор «Русского вестника» Катков, тайно почитывающий «Современник». "Даже стен боюсь!" - восклицает он, когда его застают за чтением демократического журнала. Это не мешает ему объявлять освобождение крестьян своей личной заслугой.
В очерках «Литературные будочники»2 и
«Сопелковцы» Салтыков-Щедрин обрушился на ура-патриотическую, шовинистическую прессу, громко заявившую о себе во время польского восстания. Впрочем, узнать об этом мы, нынешние читатели, можем лишь из комментариев к переизданным текстам «Свистка». Дело в том, что публицистические произведения Салтыкова-Щедрина были в высшей степени наделены качеством, в целом характерным для сатирической литературы: они чрезвычайно быстро устаревали. Основанные на множестве намёков и иносказаний, они требовали от читателя основательного знания проблемы. Чтобы смеяться над шутками Щедрина, надо в совершенстве владеть ситуацией. Даже современник писателя И.А. Гончаров, которому пришлось в качестве цензора ознакомиться с его публикациями в «Современнике», отмечал, что читать их - всё равно что расшифровывать хитрую тайнопись. Что же говорить о людях, отделённых от описанных Щедриным событий более чем столетием?
Применительно к творчеству великого сатирика используют специальный термин - эзопов язык. Прилагательное образовано от имени древнегреческого баснописца Эзопа, жившего, согласно легенде, в VI веке до нашей эры. Создатель жанра басни был мастером иносказания. Он облекал самые смелые политические намёки в невинную форму рассказа о животных. Салтыков-Щедрин виртуозно владел эзоповым языком. Это искусство позволяло ему преодолевать цензурные препятствия. Но я думаю, он прибегал к многочисленным иносказаниям не только по необходимости. Таков был его талант. Поэтому не надо отчаиваться или тем более раздражаться, если ты начал читать его очерки, абсолютно ничего смешного в них не нашёл и вообще мало что понял. К счастью, Салтыков-Щедрин писал не только публицистику. Некоторые его книги не только не устарели, но и сохранили пугающую актуальность.
2. Кошмар "умеренности и аккуратности"
В 1864 году денежные обстоятельства вынудили Салтыкова вернуться к государственной службе. Он вновь отправился в провинцию и в течение нескольких лет не занимался литературой. Лишь в 1868-м он вышел в отставку, причём дальнейшая служба была ему запрещена из-за его очевидной неблагонадёжности. С этого времени до 1884 года Салтыков работал в редакции журнала «Отечественные записки». Здесь он публиковал рассказы, сказки, очерки, литературно-критические статьи.
Менялась эпоха. Надежды и иллюзии ранних шестидесятых сменялись у одних отчаянием, у других - решимостью идти до конца, используя крайние средства. Прежние сторонники реформ оказывались по разные стороны баррикад: кто-то был теперь среди законопослушных либералов, кто-то поддерживал молодых террористов. Читая Салтыкова-Щедрина, размышляя над его биографией, обращаешь внимание на то, что он поразительно мало менялся. На рубеже 60-70-х годов он не стал осторожнее, но и не сделался решительным сторонником революционных мер. Он оставался всё тем же убеждённым демократом, злым сатириком, непримиримым врагом деспотизма, несправедливости, чиновничьей глупости и трусливого угодничества.
Последнее особенно бесило Салтыкова. Человек внутренне свободный и принципиальный, он не выносил трусости, приспособленчества, льстивого карьеризма. В этом он видел не меньшую национальную беду, чем самодержавие и отсутствие гражданских свобод.
Не случайно в 1874-1880 годах писатель создал большой цикл очерков «В среде умеренности и аккуратности».
Сочетание слов "умеренность и аккуратность" было взято из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума». Именно эти два таланта находил у себя Молчалив - подлец и карьерист, играющий на чужих слабостях и способный дойти "до степеней известных". Когда в России миновала пора великих реформ первой половины шестидесятых, у многих появилось ощущение оцепенения, сна, охватившего общество. Всё застыло. Правительство испугалось собственных реформ. Вновь стала набирать силу цензура. Постаревшего народолюбца и мечтателя Чацкого в очередной раз заподозрили в сумасшествии, а постаревший Молчалин остался, как и прежде, неуязвим. Впрочем, у Салтыкова-Щедрина действует уже не один Молчалив. Молчалины размножились. Они заняли тёплые места в государственном аппарате, литературе, журналистике. Пришло время их торжества.
"Бывают такие минуты затишья в истории человеческой общественности, когда человеку ничего другого'не остаётся желать, кроме тишины и безвестности. Это минуты, когда деятельная, здоровая жизнь словно засыпает, а на её место вступает в права жизнь призраков, миражей и трепетав, когда общество не только не заявляет ни о каких потребностях или интересах, но даже, по-видимому, утрачивает самую способность чем-либо интересоваться и что-либо желать; когда всякий думает только о себе, а в соседе своём видит ненавистника; когда подозрительность становится общим законом, управляющим человеческими действиями; когда лучшие умы обуреваются одним страстным желанием: бежать, скрыться, исчезнуть...
Вот в этих-то мирных уголках, где идиллия счастливым образом совпадает с правила-
ми устава о пресечении и предупреждении проступков и преступлений, умеренность и аккуратность и представляют счастливейший удел человеческого существования" (М.Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. Т. 9. М., 1951. С. 276).Только совершенно невнимательный и нечуткий к слову читатель не заметит в каждой строчке этого отрывка мрачного щедринского сарказма. Мир, где царят умеренность и аккуратность, отвратителен. Вот как строятся отношения одного из молчалиных с грозным начальником:
"Чем грубее сегодняшняя лесть, тем грубейшею должна быть лесть завтрашняя. Это бездонный сосуд, который может наполнять только такая неутомимо-преданная изобретательность, какою обладает Молчалин.
- Красавец! - восклицает сегодня Молчалин в благоговейном исступлении.
- Будто?
- Полубог!
- Вот тебе двугривенный!3
Назавтра этот разговор уже видоизменяется. -Полубог! - восклицает Молчалин в том же исступлении благоговения.
- Будто?
- Юпитер!4
- Вот тебе четвертак!"6 (Там же).
И хотя Молчалин вроде бы "всего лишь" мелкий угодник, руки у него в конце концов оказываются в крови. Таков приговор Салтыкова-Щедрина тем, кто приспосабливается к общественному злу. Но вот только что противопоставить верноподданнической идиллии?
Как я уже говорила, Салтыков был чрезвычайно постоянен в своих убеждениях. Никакие преследования не могли заставить его смириться с отсутствием социальной справедливости и гражданских свобод. Но даже в крайнем раздражении против существующего общественного порядка он не становился революционером. Его, в отличие, например, от Некрасова и Чернышевского, нисколько не воодушевляла перспектива народного возмущения. Салтыков был человеком трезвомыслящим. Он просто неспособен был попасть в плен иллюзий. И потому история виделась ему совершенно иначе, чем большинству современников.
В XIX столетии в России, как и во всей Европе, преобладали романтические представления об истории. Суть их заключалась в том, что главная роль в историческом процессе отводилась великим личностям, ведущим за собою массы. Именно с таким пониманием исторических закономерностей боролся, как ты помнишь, Л.Н. Толстой. Он был убеждён в том, что отдельный человек не в состоянии повлиять на ход мировых событий, а причины происходящего надо искать в стихийном соединении множества различных сил. Историческая концепция Толстого была совершенно оригинальной и не у многих находила признание.
Русские революционеры семидесятых годов -народники - представляли себе историю романтически. Образованные юноши и девушки "шли в народ", переселялись в деревню, чтобы учить, лечить, а главное - воодушевлять на борьбу. Они видели себя героями-одиночками, способными перевернуть мир. И те их товарищи, кто избрал путь террора, тоже были убеждены: уничтожить злодея - значит уничтожить зло. Если некто встанет во главе народных масс и поведёт их в нужном направлении, цивилизация станет иной, люди повернут к свободе и справедливости.
Крушение этих иллюзий было очень болезненно. В книге А.И. Володина, Ю.Ф. Карякина и Е.Г. Плимака; «Чернышевский или Нечаев?» приводятся такие данные: после "хождения в народ" к дознанию было привлечено более тысячи человек. Из них 43 умерли в тюрьме, 12 покончили с собой, 38 сошли с ума (М., 1976. С. 206-207). Да и было отчего лишиться рассудка пылким молодым людям, которых выдали властям сами "облагодетельствованные" ими крестьяне. Тем не менее и к концу века романтическое понимание истории вовсе не было изжито.
Известно, что вождь русской революции В.И. Ленин высоко ценил и неоднократно цитировал Салтыкова-Щедрина. Но я, честно говоря, сомневаюсь, что великий политик когда-либо внимательно читал и обдумывал «Историю одного города». Салтыков-Щедрин не мог не быть симпатичен революционерам как обличитель. Но как философ, нарисовавший целостную картину мировой истории, он был им глубоко чужд.
3. Над чем он смеётся?
«История одного города» была написана в самом начале периода "умеренности и аккуратности" - в 1869 году. А еще за восемь лет до этого Салтыков-Щедрин придумал название города Глупова. Само слово, однокоренное с "глупостью" и "глупцом", определило характер повествования. Писатель сочинил дурацкую, шутовскую историю, которая была при этом подозрительно похожа на настоящую.
В общем-то, можно понять тех цензоров и критиков, которые усмотрели в «Истории одного города» злую пародию на историю России. Кое-кому такая манера повествования о знаменитых событиях минувшего показалась оскорбительной. Находились и такие, кто усматривал в новой книге "глумление над русским народом". Глумления, конечно же, не было. Исследователи творчества Салтыкова-Щедрина нашли немало подтверждений тому, что даже придуманные им вопиющие абсурдные ситуации бледнели по сравнению с тем, что происходило в реальной жизни.
Так, Ю.Лебедев сравнивает эпизоды из «Истории одного города» с документальным повествованием С.Максимова «Сибирь и каторга», опубликованным на страницах «Отечественных записок» в 1868-1869 годах. Там рассказывалось, в частности, о начальнике Нерчинских заводов Нарышкине, который "учредил новый праздник - «Открытие новой благодати»... Набрал войско, присоединил к нему вновь организованный гусарский полк из тунгусов и двинулся с пушками и колоколами походом на Иркутск" (Ю.Лебедев. Русская литература XIX в. М., 1990. С. 265-266). Другой литературовед, А.Тур-ков, упоминает о таком факте: "За несколько лет до «Истории одного города» нижегородский губернатор распорядился, чтобы все женщины, носящие круглые шляпы, синие очки, башлыки6, коротко остриженные и не носящие кринолинов7, забирались в полицию и в случае отказа переменить наряд высылались" (А.Турков. Салтыков-Щедрин. М., 1981. С. 128). Вероятно, это были не уникальные примеры начальственного самодурства, известные Салтыкову-Щедрину.
Однако сам он решительно возражал против понимания «Истории одного города» как пародии на российское прошлое: "Не «историческую», а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают её не вполне удобною... Если б господство упомянутых выше явлений кончилось с XVIII веком, то я положительно освободил бы себя от труда полемизировать с ми-
ром, уже отжившим..." (Цит. по: А.С. Бушмин. Салтыков-Щедрин. М., 1976. С. 109-110).Итак, писатель полагал, что создал произведение, в котором сатирически изображены недостатки современной общественной жизни. Разумеется, сходство некоторых персонажей с историческими лицами, а описанных ситуаций - с эпизодами русской истории нельзя было отрицать. Так, смена шести градоначальниц наводила на мысль о смуте начала XVII века, градоначальник Грустилов, который "умер от меланхолии в 1825 году", был чрезвычайно похож на скончавшегося тогда же Александра I, а "бы-вый прохвост" Угрюм-Бурчеев и фамилией, и нравом напоминал печально известного Аракчеева. И это лишь немногие, буквально лежащие на поверхности аналогии. Не мог же Салтыков-Щедрин спорить с очевидным!
Видимо, авторские объяснения следует понимать так: переклички истории города Глупова с историей России не имеют самостоятельного значения. Это лишь художественный приём. Цель же, которую поставил перед собой писатель, далека от изучения прошлого. Он говорит о вечном.
Честно признаться, мне кажется, что Салтыков-Щедрин несколько упростил собственное создание, призвав читателей воспринимать «Историю одного города» как сатиру. Эта книга не сводится к осмеянию самодержавия, бюрократии, невежества и прочих российских бед. Может быть, сам на то не рассчитывая, писатель отразил в своей сатирической хронике совершенно серьёзный, оригинальный и глубокий взгляд на законы исторического развития. Чтобы убедиться в этом, проанализируем трагикомическое повествование о прошлых днях славного города Глупова.
4. История как фарс
Начало «Истории одного города» стилизовано под русскую летопись, прежде всего - широко известную «Повесть временных лет». Полуреальное-полулегендарное повествование выдержано в серьёзном и торжественном тоне, характерном для средневековой литературы. Однако стиль Салтыкова-Щедрина подобен выражению лица человека, который старается сохранить строгость, но с трудом сдерживает смех. Согласись: как ни притворяйся, что речь идёт о вещах нешуточных, но достаточно назвать своих героев головотяпами, чтобы развеселить читателя.
"Был... в древности народ, головотяпами именуемый, и жил он далеко на севере... Головотяпами же прозывались эти люди оттого, что имели привычку «тяпать» головами обо всё, что бы ни встретилось на пути".
Замечательная картина, не правда ли? А если вспомнить, что в основе комического эффекта всегда лежит некая несообразность, обнаружится, что «История одного города» -образцовый комический текст. Здесь торжественность интонаций находится в постоянном противоречии с нелепостью описываемых коллизий.
Вот как жили древние племена - соседи головотяпов: "... Взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими жёнами и девами и в то же время гордились тем, что радушны и гостеприимны".
Да ведь это чистый абсурд! Трудно подобрать более точное слово, чтобы кратко охарактеризовать историю в изложении Салтыкова-Щедрина. Причём перед нами, условно говоря, абсурд двуплановый. С одной стороны, писатель, которому всегда был противен восторженный казённый патриотизм, выставляет напоказ всю
его нелепость. (Тут важно и то, что книга писалась через несколько лет после польского восстания, вызвавшего в русском обществе вспышку шовинизма.) С другой стороны, описанные в «Истории одного города» события бессмысленны и комичны сами по себе, вовсе не по вине "летописца". В них в концентрированной форме отражаются характерные черты человеческой истории. Здесь царит не здравый смысл, а дикая стихия.
В городе Глупове сменяют друг друга у власти не просто дураки и негодяи. Он постоянно управляется безумцами и даже нелюдями. В голове у градоначальника Брудастого играет органчик, способный исполнять лишь одну мелодию: "Не потерплю!" У одного из его преемников - подполковника Прыща - голова фаршированная, и предводитель дворянства с аппетитом съедает её. Показательно, что именно голова оказывается слабым местом глуповского начальства. Это многозначный символ. Во-первых, Салтыков-Щедрин подчёркивает таким образом вековую российскую беду - фантастическую глупость местных властей. Во-вторых, даёт понять, что именно с головы, от руководства, чаще всего идёт зло, которое в итоге обрушивается на простых, не облечённых властью людей. В-третьих, чудовищные, невозможные в реальности уродства глупов-ских градоначальников - отражение общего безумия, царящего в человеческой истории.
Художественный приём, широко используемый в «Истории одного города», называется гротеск (от фр. grotesque). Это изображение реальности в подчёркнуто искажённых, фантастических формах, подчёркнутое переплетение ужасного и смешного. То, о чём повествует Салтыков-Щедрин, по сути своей чудо-
вищно. Город Глупов проходит через столетия кровопролитных войн и междоусобиц, голода и эпидемий, население страдает от идиотизма и жестокости властей и от собственного варварства.
"Неслыханная деятельность вдруг закипела во всех концах города; частные пристава8 поскакали; квартальные9 поскакали, заседатели10 поскакали; будочники позабыли, что значит путём поесть, и с тех пор приобрели пагубную привычку хватать куски на лету. Хватают и ловят, секут и порют, описывают и продают..." («Органчик»).
"Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили с раската Тимошку да третьего Ивашку, потом пошли к Трубочистихе и дотла разорили её заведение, потом шарахнулись к реке и там утопили Прошку да четвёртого Ивашку" («Сказание о шести градоначальницах»).
"Женщины выли, церкви переполнялись гробами, трупы же людей худородных валялись по улицам неприбранные. Трудно было дышать в заражённом воздухе..." («Голодный город»).
Да ведь всё это сплошной кошмар! Над чем тут можно хотя бы улыбнуться? Оказывается, над тем же, над чем всегда смеются люди, -над несообразностью, вопиющей бессмысленностью происходящего. Салтыков-Щедрин рассказывает о вещах столь же трагических, как и те, о которых писал, например, Достоевский. Но если тот рисовал душераздирающие картины и заставлял читателей проливать слёзы, то «История одного города» вызывает скорее нервный смех.
Вернёмся к описанию обрушившихся на Глупов несчастий в главе «Голодный город». Опасаясь эпидемии чумы, власти принимают срочные меры: "...для предотвращения зла сейчас же составили комиссию, написали проект об устройстве временной больницы на десять кроватей, нащипали корпии11 и послали во все места по рапорту. Но, несмотря на столь видимые знаки начальственной попечительнос-
ти, сердца обывателей уже ожесточились. Не проходило и часа, чтобы кто-нибудь не показал бригадиру фигу, не назвал его «гунявым», «гадёнком» и проч.".
Здесь абсурдно всё: и сами меры (хотя писатель лишь слегка преувеличивает их бессмысленность: нам и сейчас хорошо знакома манера властей по любому поводу создавать комиссию и считать, что дело сделано), и реакция горожан, и серьёзность тона, которым об этом говорится. Салтыков-Щедрин постоянно балансирует на грани между комедией и трагедией. «История одного города» насыщена чёрным юмором. И потому вся человеческая история приобретает в конце концов характер грандиозного фарса.
5. Великий скептик
Салтыков-Щедрин не знает себе равных в изображении зла. Описывая различные беды и катастрофы, в разные века поражавшие Глу-пов, писатель будто отводит душу. Он смеётся в лицо всем тем начальникам, которые изводят своими деяниями Россию, и издевается над их послушными летописцами, то есть над всей официальной, верноподданнической литературой. Но видит ли он в истории что-либо помимо безумия и кошмара?
Писатель, с которым невозможно не сравнивать Салтыкова-Щедрина как автора книги о законах всемирной истории, - это Л.Н. Толстой. Мы помним, что и в «Войне и мире" немало сарказма, обращённого против ложных идолов и официальной фальши. Толстой тоже зло иронизирует - прежде всего в адрес Наполеона Бонапарта и тех, кто создал миф о нём как о великом человеке. Но это не означает,
что в истории для Толстого не существует святынь. Он с трепетным восхищением говорит о героизме русского народа, изгнавшего неприятеля со своей земли, восславляет патриотический дух, отдает должное мудрости Кутузова, направившего народные силы в нужное русло.
Взгляд Салтыкова-Щедрина совершенно иной. Его сарказм обладает всеохватывающей, всеразрушающей мощью. Начав разоблачать, бичевать, издеваться, он не останавливается ни перед чем. Достаётся и властям, и простому народу, и консерваторам, и сторонникам реформ.
"Василиск Семёнович Бородавкин... поражал расторопностью и какою-то неслыханной административной въедчивостью, которая с особенной энергией проявилась в вопросах, касавшихся выеденного яйца... Днём он, как муха, мелькал по городу, наблюдая, чтоб обыватели имели бодрый и весёлый вид; ночью - тушил пожары, делал фальшивые тревоги и вообще заставал врасплох" («Войны за просвещение»).
В таком разоблачительном духе Салтыков-Щедрин начинает рассказ о градоначальнике-реформаторе. Правда, борьба за просвещение выражается в принудительном введении в употребление горчицы. В дальнейшем глуп овцы с оружием в руках сражаются против устройства каменных фундаментов, разведения персидской ромашки и учреждения Академии. Сам факт постановки этих проблем в один ряд уже придаёт происходящему комический оттенок. Но особенно важно то, что глуповцы с равной отчаянной силой восстают против любого нововведения.
Через некоторое время после Бородавкина к власти приходит подполковник Прыщ - счастливый обладатель фаршированной головы. Его отличает нежелание что-либо предпринимать: "Новых идей не понимаю. Не понимаю даже того, зачем их следует понимать-с... И законов не буду издавать - живите с Богом!"
Именно его правление и оказывается для города Глупова одним из самых счастливых. Урожай растёт, население богатеет, всего становится "уже не вдвое или втрое, но вчетверо". В чём причина такого внезапного процветания? Ответ один: глуповцев оставили в покое. Их не хватают, не казнят, не заставляют есть горчицу, не поднимают на бунт против очередного правителя. Они просто живут - и им, как ни странно, удаётся себя с лихвой обеспечить.
Что же получается? Несмотря на несходство настроения и стиля, Толстой и Салтыков-Щедрин высказывают близкие взгляды на историю. Оба они фаталисты, верящие в высшие силы, с которыми людям бесполезно бороться. Оба полагают, что народ нуждается не в энергичном вожде, а в правителе, послушном законам истории. Бурная общественная, политическая и прочая деятельность представляется им нелепой суетой. И в «Войне и мире», и в «Истории одного города» совершается то, чему должно совершиться. Когда же градоначальник Угрюм-Бурчеев - солдафон и деспот -пытается всецело подчинить себе ход истории, на Глупов обрушивается некое невиданное стихийное бедствие. Приходит Око.
"Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч. Полное гнева, оно неслось, буровя землю, грохоча, гудя и стеня и по временам изрыгая из себя какие-то глухие, каркающие звуки. Хотя оно было ещё не близко, но воздух в городе заколебался, колокола сами собой загудели, деревья взъерошились, животные обезумели и метались по полю, не находя дороги в город. Оно близилось, и по мере того как близилось, время останавливало бег свой. Наконец земля затряслась, солнце померкло... глуповцы пали ниц. Неисповедимый ужас выступил на всех лицах, охватил все сердца.
Оно пришло..,История прекратила течение своё".
На этом заканчивается летопись. Но оказывается, нет, история течения своего вовсе не прекратила. Ведь в приведённой в начале книги «Описи градоначальникам» за Угрюм-Бурчее-вым следует Архистратиг Стратилатович Перехват-Залихватский, майор, который "въехал в Глупов на белом коне, сжёг гимназию и упразднил науки". Так не его ли появление перепуганный летописец принял за конец света? Полагаю, что страшная финальная фраза летописи лишь очередная насмешка Салтыкова-Щедрина над людьми, которым кажется, будто они что-то понимают в истории. Они пытаются определить, где её начало и где конец, не сознавая того, что составляют крошечную частичку необъятной вселенной, не имеющей ни начала, ни конца.
Думаю, что теперь тебе станет яснее трагизм положения Салтыкова-Щедрина. Он был великим скептиком и не верил в возможность решительных усовершенствований общественной жизни. Но в то же время он был совестливым человеком и не мог молчать, видя вокруг себя низость, глупость и ложь. Он всю жизнь боролся за правду и свободу, ничуть не надеясь на успех. Не оттого ли так мрачен его взгляд, знакомый нам по портретам?..
6. Очень грустные сказки
Во второй половине семидесятых годов Салтыков-Щедрин работал над романом «Господа Головлёвы». Ещё одна, вероятно, чисто случайная перекличка с Толстым: автор «Войны и мира» обратился после "мысли народной" к "мысли семейной", определившей содержание романа «Анна Каренина». Создатель «Исто-
рии одного города» также перенёс своё внимание с судеб целого народа на жизнь одной, не очень большой семьи.
Здесь он вновь продемонстрировал свою незаурядную способность говорить об ужасном. «Господа Головлёвы» - идеальный сценарий для фильма, который сегодня принято называть "чернухой". Салтыков практически отказался даже от сарказма. Его тон вполне серьёзен. Крушение семьи, разъедаемой жадностью, завистью, злобой и пьянством, изображается как большая трагедия, нежели многовековые мытарства глуповцев.
Особую известность приобрёл созданный Салтыковым-Щедриным образ Порфирия Владимировича Головлёва - Иудушки. Это абсолютный злодей, равно ненавидящий родителей, сестру и братьев. Втираясь в доверие к самодурке матери, он потихоньку прибирает к рукам всё её имущество и становится единственным властителем имения Головлёва. Иудушка Головлёв - реалистическое, достоверное воплощение образа Молчалива из очерков «В среде умеренности и аккуратности». Это совершенный негодяй, скромный бандит и тихий убийца, которого невозможно поймать за руку, сколько бы преступлений он ни совершил. Добившись всего, о чём мечтал, он остаётся в пустом, как могильный склеп, имении, окружённый ненавистью и страхом. Поздно пробудившаяся совесть выгоняет его на улицу, в ночную мартовскую метель, и наутро на дороге находят закоченевший труп головлёвского барина. После бесславной Иудушкиной кончины все семейные богатства достаются дальней родственнице, "которая уже с прошлой осени зорко следила за всем, происходившим в Головлёве". В этих словах звучит обречённость, столь характерная для Салтыкова-Щедрина. Он был пессимистом, потому что не верил в торжество добра в человеке. Людская природа представлялась ему порочной, и потому, наверное, в его книгах почти всегда торжествовали злодеи.
Да и сама жизнь давала писателю не слишком много поводов для оптимизма. В 1884 году был закрыт журнал «Отечественные записки» как издание, помещавшее на своих страницах то, что писали участники революционных организаций (имелась в виду народническая публицистика). Для Салтыкова-Щедрина - человека уже немолодого - прекращение «Отечественных записок» стало личной драмой. В этот журнал было вложено так много сил, таланта и любви! К тому же автору с сомнительной репутацией -злоязыкому вольнодумцу - нелегко было найти новое издание, которое осмелилось бы его печатать. И хотя Салтыков-Щедрин продолжал публиковаться в газетах и журналах, хотя выходили его книги, писателя не покидало чувство скованности и немоты. Вот как он сам рассказывал об этом в одном из последних своих произведений - сказке «Приключение с Крамольниковым» (фамилия главного героя образована от слова "крамола" - "смута, восстание, мятежные замыслы"):
"Однажды утром, проснувшись, Крамольников совершенно явственно ощутил, что его нет. Ещё вчера он сознавал себя сущим; сегодня вчерашнее бытие каким-то волшебством превратилось в небытие. Но это небытие было совершенно особого рода... Оказалось, что он - тут, налицо... что... он существует в том же самом виде, как и вчера... И за всем тем для него не подлежало сомнению, что его нет... Как будто бы перед ним захлопнулась какая-то дверь или завалило вперёд дорогу, и ему некуда и незачем идти".
Несмотря на охватившее его отчаяние, Салтыков-Щедрин вернулся к работе. В последние годы он создал ещё два художественно-публицистических цикла - «Пёстрые письма» и «Мелочи жизни». Кроме того, в 1882-1886 годах он написал целую серию сказок. Думаю, что форму сказки Салтыков-Щедрин выбрал совершенно закономерно. Он всегда тяготел к фантастике. Его коньком было иносказание. Он говорил с публикой не открыто, а намёками, как будто предлагая читателю замысловатую интеллектуальную игру. Но ведь такова и народная сказка! В ней, как известно, обязательно содержится намёк, который может быть скрыт за безыскусной, простодушной формой.
Салтыков-Щедрин писал сказки для взрослых. Он сочинял эти невероятные истории не ради увлекательного сюжета. Его сказки - развёрнутые аллегории. Писатель говорит о социальных и нравственных проблемах, облекая свои раздумья в форму полушутливого повествования о животных, птицах и рыбах.
Цикл состоит из тридцати двух сказок. Значительная часть их была опубликована при жизни автора; некоторые появились в печати позже. Они очень разнообразны. Некоторые действительно похожи на народные сказки о животных: в них тоже действуют говорящие, во всём подобные людям львы, волки, медведи, зайцы и прочие жители лесного царства. Есть во многих сказках и что-то от жанра басни: они поучительны и содержат ясную мораль. Например, здравомысленный заяц (главный герой одноимённой сказки) постоянно хвалил устройство мира, видел справедливость в том, что сильные едят слабых, и почти подружился с лисицей... но после игр с нею остались от него "только клочки шкуры да здравомыслие". Мораль: не старайся приспособиться к дурным порядкам - сам от них пострадаешь.
Не во всех сказках Салтыкова-Щедрина действуют животные. Порой он использует мотивы и образы волшебных сказок, герои которых - люди или даже одушевлённые человеческие качества. Помнишь, есть такая русская народная сказка «Правда и Кривда»? Не её ли ' вспоминал писатель, придумывая историю под названием «Добродетели и Пороки»? Здесь и Добродетели, и Пороки - живые существа, борющиеся друг с другом. А вмешивается в их спор не кто иной, как Иванушка-Дурачок. Ну а побеждает у Салтыкова-Щедрина, конечно, не добро, как должно быть в "правильной" сказке. Добродетели и Пороки, к изумлению Иванушки, "помирились на Лицемерии": зло научилось притворяться добром.
Есть в цикле и сказки, лишь условно отнесённые к этому жанру. Они больше напоминают рассказы, очерки и притчи (короткие истории философского содержания). Иногда Салтыков-Щедрин включает в текст сказочные приметы: присказки вроде "в некотором царстве - некотором государстве", "при царе Горохе", имена фольклорных персонажей, таких как Милитриса Кирбитьевна, - но всё это лишь дань условностям жанра. На самом же деле речь идёт о ситуациях и проблемах вовсе не сказочных: окружающие считают человека дураком лишь потому, что "подлых мыслей у него нет" («Дурак»); трусливый либерал проповедует осторожное поведение "применительно к подлости" («Либерал»), губернатор и предводитель дворянства пытаются разобраться, зачем нужны их должности («Праздный разговор») и так далее.
Салтыков-Щедрин придумал для своих необычных созданий немало своеобразных жанровых определений: "разговор", "поучение", "сказка-элегия"... Но в сущности он продолжал работать в жанре, который сам создал и продолжал осваивать в течение многих лет. Эту литературную форму можно условно назвать очерком-фантазией. Точная документальность сочетается в нём с самой невероят-
ной выдумкой. В странном, гротесковом, но при этом потрясающе достоверном мире Салтыкова-Щедрина возможен разговор Свиньи с Правдою. Заканчивается он тем, что Свинья с чавканьем пожирает свою собеседницу. Писатель обыгрывает метафору, которой все мы пользуемся: "съесть" означает не только "употребить в пищу", но и "затравить, победить, уничтожить". У Салтыкова-Щедрина сильные нередко в прямом смысле едят слабых. Такое овеществление метафоры подчёркивает жестокость, царящую в природе и человеческом обществе.
Традиционно сказки Салтыкова-Щедрина делят на несколько типов. В первую группу включают те, которые направлены против сильных мира сего, высмеивают паразитизм и самодурство. Одну из таких сказок ты, несомненно, знаешь: её изучают в младших классах школы. Это забавная история под названием «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил». Так же непривлекательно, как жирные, беспомощные, но самоуверенные генералы, выглядят в сказках животные и птицы, олицетворяющие силу и власть: медведь, орёл и другие. Каждый раз, как и в знаменитой истории о мужике и генералах, выясняется, что всё могущество существ "важных", "великих" основывается на жесточайшем угнетении слабых, на всеобщем бесправии и страхе.
Во вторую группу попадают сказки, в которых Салтыков-Щедрин расправляется с осторожными либералами. Пожалуй, трудно назвать другое явление, которое было бы так же ненавистно писателю, как трусливое соглашательство. Каждый раз, когда в статьях, очерках или сказках, он касается этой темы, ему не удаётся скрыть бешенства. Он то называет либеральную газету «Помой», то уподобляет
людей, аккуратных в высказываниях, вяленой вобле с вычищенными внутренностями и выветрившимся мозгом.
"- Как хорошо, - говорила вяленая рыба, -что со мной эту процедуру проделали! Теперь у меня ни лишних мыслей, ни лишних чувств, ни лишней совести - ничего такого не будет! Всё у меня лишнее выветрили, вычистили и вывялили, и буду я свою линию полегоньку да потихоньку вести!"
Сказку о вяленой вобле Салтыков-Щедриин сочинил в 1884 году, когда после убийства террористами императора Александра II и воцарения Александра III в обществе поселился страх. Власть, стремясь обезопасить себя, жестоко преследовала членов тайных организаций, а заодно ужесточала цензуру (в 1882 году была восстановлена предварительная цензура, отменённая в период "великих реформ"). Редакторы и журналисты ради сохранения своих изданий меняли тон, воздерживались от критических выступлений, демонстрировали солидарность с действиями правительства. Так, не упускал случая проявить лояльность издатель журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости» М.Н. Катков. Набирала силу возникшая в семидесятых годах петербургская газета «Новое время» .А.С. Суворина. Журналисты, процветающие, когда наступает время "смутное, неверное и жестокое", были глубоко противны Салтыкову-Щедрину. В его сказках торжествовала справедливость, которой, увы, не существовало в жизни. Вяленую воблу съел один из "рьяных клеветников"; верного пса Трезора, который беззаветно служил хозяевам, стоило ему состариться, выгнали со двора; карася-идеалиста, верившего, что с властью можно договориться по-хорошему, проглотила щука...
Есть в цикле и сказки о жизни народа. Их немного. Видимо, сочувствие, которое Салтыков-Щедрин испытывал к замученным непосильным трудом крестьянам, не вдохновляло его так, как ожесточение против сытых господ. Он не был поэтом нужды и печали, как Некрасов и Достоевский. Поэтому, как мне кажется, и реалистическое повествование «Деревенский пожар» (сам автор определил его жанр так: "Не то сказка, не то быль"), и аллегорическая притча «Коняга» значительно уступают в выразительности сатирическим сказкам. Когда Салтыков-Щедрин перестаёт иронизировать и позволяет себе патетические интонации, он превращается из единственного в своём роде художника в пропагандиста, каких немало. Вот богатый и бессовестный Пустопляс пришёл проведать своего бедного брата Конягу - воплощение народной судьбы и народного духа:
"Смотрит - ан братец-то у него бессмертный! Бьют его чем ни попадя, а он живёт; кормят его соломою, а он живёт! И в какую сторону поля ни взгляни, везде всё братец орудует; сейчас ты его здесь видел, а мигнул глазом - он уж вот где ногами вывёртывает. Стало быть, добродетель какая-нибудь в нём есть, что палка сама об него сокрушается, а его сокрушить не может!"
Трогательно? По-моему, не очень. Есть что-то вымученное в этих заклинаниях. Слишком уж долго и последовательно Салтыков-Щедрин доказывал читателям, что род людской глуп и зол. И вот теперь писатель ищет идеал, заявляет, что нашёл, но звучат его восхваления не слишком убедительно. Но это, разумеется, моя личная точка зрения. Может быть, я и не права.
Наконец, особую группу составляют сказки, которые можно назвать лирическими или исповедальными. В них Салтыков-Щедрин говорит о себе, подводит итоги жизни. Таково
уже известное тебе «Приключение с Крамоль-никовым»: крик отчаяния писателя, которого не печатают, не слышат, не понимают. Мало похоже на сказку и предание «Христова ночь», в котором изображается Страшный Суд. Природа и люди предстают перед глазами воскресшего Христа. Перед всеми открывается путь к спасению. И только один не прощён - предатель. "И ходит он доднесь по земле, рассевая смуту, измену и рознь".
Удивительный всё-таки человек был Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин! Старый и больной, он доживал последние месяцы и наверняка предчувствовал свой скорый уход. «Христову ночь» он написал к празднику Пасхи - одному из самых светлых дней в православном календаре. Но даже этот последний, прощальный пасхальный рассказ исполнен не любви, а ненависти и боли. Салтыков-Щедрин не умел благословлять. Он был гением проклятий.
7 Наследники
Салтыков-Щедрин скончался в 1889 году. После его смерти критики не раз пытались доказать, что его творчество устарело, а сатира "отжила свой век". Пожалуй, будь так на самом деле, у нас были бы основания радоваться: это означало бы, что Россия освободилась от тех бед, над которыми смеялся и плакал этот хмурый и остроумный человек. Но нет, какую строчку Салтыкова-Щедрина ни возьми - обнаруживается её современность.
"Я вдруг какая-то колючая жалость так и хлынет во все фибры существа... Бедные! Везде мальчик в штанах, а у нас без штанов; везде изобилие, а у нас - не белы снеги; везде резон, а у нас - фюить! Везде люди настоящие слова говорят, а мы поднесь на езоповских притчах сидим12; везде люди заправскою жизнью живут, а у нас приспособляются..." (М.Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч. Т. 9. М., 1951. С. 159).Кажется, будто вчера написаны эти слова о вечной российской неустроенности. Ведь и сейчас русские, выезжающие на Запад, обнаруживают, что "мальчик без штанов" - символ нашего многострадального отечества. А тех, кто громко говорит об убожестве российского быта, и нынче нередко обвиняют в отсутствии патриотизма, точно так же, как упрекали в этом Салтыкова-Щедрина.
И всё-таки он, злой и колючий, нашёл в следующих поколениях немало продолжателей. Вчитайся в такие, к примеру, строки:
"Люди с русыми волосами, серыми глазами и румяными лицами назывались славянами... Славяне любили быть высокого роста и энергично тянулись головами к небу. С малорослых они отбирали подписку, в которой малорослый обязывался в известный срок вырасти и достигнуть известной нормы.
Когда же по истечении срока давшие подписку не вырастали, их ссылали на берега Днепра, где малорослые вскоре основали своё собственное государство под названием Малороссия13 <...>
Характер славян представлял смесь хороших и дурных качеств.
С одной стороны, они были храбры, но с другой стороны храбры не были, вследствие чего исход битвы зависел от того, с какой стороны к ним подходил неприятель - с храброй или не с храброй.
Сражались они врассыпную, но, потерпев поражение, бежали дружной толпой и сомкнутыми рядами.
Иногда они прибегали к хитрости. Притворным бегством заманивали неприятеля в лес и оттуда больше не выходили, оставив, таким
образом, неприятеля с носом и в дураках".
Не показалось ли тебе, что Салтыков-Щедрин, окончив «Историю одного города», принялся за историю славян? Ведь это его всепоглощающая ирония, его откровенное издевательство над излишне пылким патриотизмом официальных историков... Только вот написана книга, которую я только что процитировала, в начале XX века. Она называется «Всеобщая история, обработанная "Сатириконом"». Её авторы - группа литераторов, объединившихся в 1908 году вокруг журнала «Сатирикон» (названием для него послужил заголовок иронического романа, созданного в I веке римским писателем Петронием).
Редактором «Сатирикона» был Аркадий Тимофеевич Аверченко14. В журнале печатались Тэффи15, В.Маяковский и другие молодые таланты. Своим оружием, используемым в борьбе с беззакониями, ложью и пошлостью, сати-риконцы назвали "смех, подобный жалам скорпионов". По-моему, это определение вполне может быть применено и к творчеству Салтыкова-Щедрина. У него молодые писатели учились ясности взгляда и хлёсткости слова. Как и их великий предшественник, они не на жизнь, а насмерть бились с цензурой, то обманывая её, то открыто предавая поношениям:
Так как пресса не прогресса, А крамолы проводница, А крамоле быть на воле Тем уж боле не годится, -Значит, нужно для прогресса, Чтоб была под прессом пресса.
«Всеобщая история, обработанная "Сатириконом"» была, как и «История одного города», пародией на официоз. Её авторы разрушали красивые мифы, развенчивали героев, показывали прошлое "с изнанки" со всеми неприглядными чертами. История изображалась полной нелепостей. Наверное, эта книга не обладает той философской глубиной, которая отличает творение Салтыкова-Щедрина. Сатириконцы были скорее дерзкими шутниками, чем мыслителями. Но они, несомненно, продолжали традицию критического отношения ко всему пышному и слащавому. Они, как и Салтыков-Щедрин, смехом очищали сознание читателей от фальши.
Умные шутники никогда не ладят с властями. В 1918 году наследник «Сатирикона» -журнал «Новый Сатирикон» - был закрыт большевиками. Аркадий Аверченко и некоторые другие писатели-юмористы эмигрировали. Тем не менее традиции Салтыкова-Щедрина продолжались даже в подцензурной советской литературе. Хотя почему "даже"? Противостояние цензуре и есть один из сильнейших импульсов, дающих развитие литературе, которая рассчитана на чтение между строк. Невинная шутка легко превращается в злой сарказм, фантастическая история - в политический памфлет. Это происходит тогда, когда читатель жадно ищет в художественном тексте намёки на то, о чём не положено или небезопасно говорить открыто.
Знакомясь с русской прозой советской эпохи, ты ещё не раз вспомнишь жутковатую фантастику и мрачный юмор Салтыкова-Щедрина. Бродячий пёс, превращённый в человека, оказался подозрительно похожим на победивших пролетариев («Собачье сердце» МА.Булгакова, 1925); простой советский обыватель попал в счастливое будущее и определён там в зоопарк в качестве редкого насекомого («Клоп» В.В. Маяковского, 1928); в раскулачивании участвует медведь-молотобоец («Котлован» А.П. Платонова, 1930)... Во всех этих невероятных, фантасмагорических поворотах сюжета отражался ужас писателей перед торжест-
вом диких, противоестественных общественных отношений. Мир, который когда-то казался Салтыкову-Щедрину безумным, рухнул и сменился ещё более очевидным и страшным сумасшествием. Литература кричала об этом. Писатели не были в состоянии что-либо изменить, но не могли и молчать. В этом они тоже следовали примеру Салтыкова-Щедрина, который не верил в прогресс, но до конца жизни продолжал за него биться.
Какие же выводы можно сделать, анализируя творчество Салтыкова-Щедрина?
- Государственный служащий М.Е. Салтыков, публиковавшийся под псевдонимом Н.Щедрин, стал одним из талантливейших продолжателей Н.В. Гоголя: ему свойственна та же болезненная, мучительная любовь к родной стране, недостатки которой он видит со всей отчётливостью; как и Гоголь, Салтыков-Щедрин смотрел на окружающий мир с грустной усмешкой; его книги тоже способны вызвать смех сквозь слёзы;- Салтыков-Щедрин начал литературную деятельность в конце сороковых годов XIX века; его первые повести («Противоречия», 1847; «Запутанное дело», 1848), написанные в традициях "натуральной школы", вызвали неудовольствие начальства и повлекли за собой ссылку и многолетнюю службу в провинции; будучи чиновником в Вятке, Салтыков-Щедрин приобрёл бесценный жизненный опыт, изнутри узнал глубинную Россию; итогом этих лет стал публицистический цикл «Губернские очерки» (1856-1857), принёсший автору литературную известность;
- вернувшись на некоторое время в Петербург, Салтыков-Щедрин вошёл в круг некрасовского «Современника» и продолжал сотрудничать в этом издании вплоть до его закрытия; с 1868-го по 1884-й год он был во главе
журнала «Отечественные записки»; в качестве писателя, публициста, редактора Салтыков-Щедрин выступал как последовательный демократ, человек свободолюбивых взглядов и сторонник реалистического, граждански активного искусства;- Салтыков-Щедрин работал преимущественно в форме очерка; он значительно расширил границы этого жанра, усилив его сатирическую направленность и придав ему черты притчи и фантастического рассказа; среди излюбленных художественных приёмов писателя - ирония, сарказм, гротеск, гипербола; создаваемый им мир нельзя назвать правдоподобным, но он в странных, изломанных, уродливых формах отражает существенные черты реальности;
- среди художественных произведений Салтыкова-Щедрина - хроника «История одного города» (1869-1870), роман «Господа Голов-левы» (1875-1880), цикл «Сказки» (1882-1886); во всех них проявился его колоссальный сатирический талант; Салтыков-Щедрин обладал способностью подмечать зло и уничтожать его смехом; его книги отличает особый, мрачно-саркастический колорит; писатель в совершенстве владел так называемым эзоповым языком: его книги полны тонких иносказаний и остроумных намёков;- «История одного города» была понята многими современниками как пародия на русскую историю; автор возражал против такой её интерпретации; он полагал, что создал сатиру на отрицательные явления русской жизни, продолжающие существовать в настоящем; значение этой книги ещё шире: в ней дано оригинальное осмысление исторического процесса; наряду с жёсткой критикой тирании, самодурства, невежества, бюрократии она содержит раздумья о законах истории; Салтыков-Щедрин склоняется к мысли о том, что жизнь на-
родов должна идти естественно, без насильственных потрясений; реформы не дают желаемого результата, а революции стоят слишком больших жертв; такое скептическое отношение к идее прогресса противоречило личной общественной позиции Салтыкова-Щедрина, в течение всей жизни боровшегося за осуществление демократических идеалов;
- в цикле сказок, написанных в последние годы жизни, сконцентрирован многолетний опыт Салтыкова-Щедрина - художника; здесь соединены сатира и лирика, реализм и фантастика, внешняя лёгкость и огромная философская глубина; в сказках в аллегорической форме говорится о жестоких законах современного мира и высказывается надежда на великие силы угнетённого народа; однако в целом преобладает мрачная, скептическая интонация; даже Христос, изображённый Салтыковым-Щедриным, судит людей сурово и беспощадно;
- самобытное творчество Салтыкова-Щедрина оказало заметное влияние на дальнейшее развитие русской литературы; отголоски его стиля можно обнаружить в юмористической журналистике начала XX века (прежде всего -в творчестве писателей-сатириконцев) и в сатирических произведениях 20-30-х годов, таких, как «Собачье сердце» М.А. Булгакова, «Город Градов» и «Котлован» А.П. Платонова, и других.
ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ
1. В 1997 году издана многотомная «Энциклопедия литературных героев». В её статьях о персонажах различных произведений рассказывается одновременно как о живых людях (даты рождения и смерти, основные этапы биографии и так далее) и как о художественных
образах. Это издание чрезвычайно полезно, особенно если требуется быстро повторить содержание книги, прочитанной некоторое время назад, уточнить детали.
А мы с тобой попробуем использовать один из томов энциклопедии («Русская литература второй половины XIX века») для проведения своеобразной викторины. Я приведу несколько фрагментов из энциклопедических статей, посвящённых персонажам «Истории одного города» М.Е. Салтыкова-Щедрина. Тебе и твоим друзьям предлагается догадаться, о ком идёт речь в каждом случае. Участники викторины не должны заглядывать в текст «Истории одного города».
Если эта игра вам понравится, вы можете продолжить её самостоятельно. В «Истории одного города» очень много героев. О них можно рассказать достаточно выразительно, чтобы слушатели или читатели догадались, о ком идёт речь.
Итак, отрывки из «Энциклопедии литературных героев»:
"...Градоначальник, сменивший князя Мике-ладзе. При нём «благополучие глуповцев... не только не нарушилось, но получило лишь пущее утверждение», так как... фактически устранился от дел. Однако... он «чувствовал непреоборимую наклонность к законодательству» и, невзирая на начальственный запрет, тайком издавал законы, впрочем, не слишком обременительные для глуповцев и даже носившие комический характер..."
Дополнительный вопрос: какие именно законы издавал этот градоначальник?
"...Градоначальник, статский советник. «Друг Карамзина»... «Нежность и чувствительность сердца» не мешала ему «довольно непринуждённо распоряжаться казённою соб-
ственностью» во время службы провиантмейстером. При этом, взирая на солдат, евших чёрствый хлеб... проливал обильные слёзы".
Дополнительный вопрос: как связано имя этого градоначальника с творчеством Н.М. Карамзина?
"...Первая из самозванок, объявившихся после смятения, вызванного историей с Брудас-тым-Органчиком. Свои претензии основыва-ла на своей «исторической» фамилии и на том, что её покойный муж, винный пристав, однажды где-то временно исполнял обязанности градоначальника".
Дополнительный вопрос: почему самозванка считала свою фамилию "исторической"?
"...Бригадир, бывший денщик князя Потёмкина. Сначала глуповцы при его правлении «свет узрили», поскольку... по своей простоте целых шесть лет «ни во что не вмешивался». Однако потом «сделался деятелен»... Его путешествия из конца в конец по городскому выгону в сумасбродной надежде, что от этого «утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплывут суда, процветёт скотоводство, объявятся пути сообщения», - это злая пародия на торжественные поездки по стране царя и других «высоких особ»"...
Дополнительный вопрос: как связаны прежняя служба этого градоначальника и его страсть к поездкам по своим владениям?
2. Прочитай рассказ М.М. Зощенко «Режим экономии», написанный в 1926 году. Что общего между сатирической прозой Зощенко и Салтыкова-Щедрина? Каковы наиболее существенные различия между стилистикой классика XIX века и писателя советской эпохи?
"Как в других городах проходит режим экономии, я, товарищи, не знаю.
А вот в .городе Борисове этот режим очень выгодно обернулся.
За одну короткую зиму в одном только нашем учреждении семь сажен16 еловых дров сэкономлено. Худо ли?
Десять лет такой экономии - это девять кубов всё-таки. А за сто лет очень свободно три барки сэкономить можно. Через тысячу лет вообще дровами торговать можно будет.
И об чём только народ раньше думал? Отчего такой выгодный режим раньше в обиход не вводил? Вот обидно-то! А начался у нас этот самый режим ещё с осени.
Заведующий у нас - свой парень. Про всё с нами советуется и говорит, как с родными. Папироски даже, сукин сын, стреляет.
Так приходит как-то раз этот заведующий и объявляет:
-Ну вот, ребятушки, началось... Подтянитесь! Экономьте что-нибудь там такое...
А как и чего экономить - неизвестно. Стали мы разговаривать, чего экономить. Бухгалтеру, что ли, чёрту седому, не заплатить, или ещё как.
Заведующий говорит:
-Бухгалтеру, ребятушки, не заплатишь, так он, чёрт седой, живо в охрану труда смотается. Этого нельзя будет. Надо ещё что-нибудь придумать.
Тут, спасибо, наша уборщица Нюша женский вопрос на рассмотрение вносит.
-Раз, говорит, такое международное положение и вообще труба, то, говорит, можно, для примеру, уборную не отапливать. Чего там зря поленья перегонять? Не в гостиной!
-Верно, - говорим, - нехай уборная в холоде постоит. Сажен семь сэкономим, может быть. А что прохладно будет, так это отнюдь не худо. По морозцу-то публика задерживаться не будет. От этого даже производительность может актуально повыситься.
Так и сделали. Бросили .топить - стали экономию подсчитывать.
Действительно, семь сажен сэкономили. Стали восьмую экономить, да тут весна ударила.
Вот обидно-то!
Если б, думаем, не чёртова весна, ещё бы полкуба сэкономили.
Подкузьмила, одним словом, нас весна. Ну, да и семь сажен, спасибо, на полу не валяются.
А что труба там какая-то от мороза оказалась лопнувши, так эта труба, выяснилось, ещё при царском режиме была поставлена. Такие трубы вообще с корнем выдёргивать надо.
Да оно до осени свободно без трубы обойдёмся. А осенью какую-нибудь дешёвенькую поставим. Не в гостиной!"
3. Салтыков-Щедрин не единственный писатель, избравший форму исторической хроники для создания сатиры >на российскую общественную жизнь. Почти в те же годы создана сатирическая поэма А.К. Толстого «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» (1868, опубликована в 1883). В 1972 году написано стихотворение Н.Коржа-вина «Памяти Герцена» - пародия на историю русского революционного движения. Это лишь часть длинного списка. Видимо, жанр хроники обладает особой привлекательностью для сатириков. Как тебе кажется, почему?
4. Возможно, учась в пятом классе или чуть позже ты пробовал свои силы в жанре сказки. Придумать стилизацию под народную сказку не очень трудно. Достаточно усвоить несколько повторяющихся приёмов и включить фантазию на полную мощь.
Теперь я хочу несколько усложнить задачу. Постарайся написать сатирическую сказку в традициях Салтыкова-Щедрина. Ты можешь избрать любой предмет, который, с твоей точки зрения, заслуживает критики. Прежде чем браться за дело, ещё раз подумай над художественными средствами, характерными для щедринской сатиры.
ПРИМЕЧАНИЯ
1.Сарказм (от греч. sarkasmos) - один из видов комического; высшая степень иронии; злая, беспощадная, жестокая насмешка. Сарказм - средство не просто осмеяния, но обличения.
2.Будочник (устар.) - полицейский, наблюдающий за порядком на улице из специальной будки. Салтыков-Щедрин имеет в виду, что некоторые литераторы и журналисты, демонстрируя Свою верность режиму, занимают охранительные позиции, сближающие их со стражами порядка - полицейскими.
3.Двугривенный (устар.) - монета достоинством в двадцать копеек (два гривенника).
4.Юпитер - в римской мифологии верховное божество, бог неба, света, грома и молнии.
5.Четвертак (устар.) - монета достоинством в двадцать пять копеек (четверть рубля).
6.Башлык - тёплый головной убор, остроконечный колпак, который надевается поверх шапки.
7.Кринолин (устар.) - широкая юбка на обручах.
8.Частный пристав (устар.) - начальник полицейского участка в городе.
9.Квартальный (устар.) - полицейский чиновник, отвечающий за порядок в одном квартале.
10. Заседатель (устар.) — человек, получивший выборную должность в каком-либо учреждении (тот, что по должности где-либо заседает).
11. Корпия (устар.) - перевязочный материал, получаемый из мелко нащипанных нитей старой хлопковой ткани; использовалась вместо ваты.
12. Езоп - вариант имени Эзоп; Салтыков-Щедрин говорит о том, что в России приходится использовать эзопов язык при упоминании предметов, в других странах обсуждаемых открыто.
13. Малороссия - одно из названий Украины, использовавшееся в России с середины XVII века. Естественно, оно не имеет никакого отношения к росту людей, проживавших на территории Украины.
14. А.Т. Аверченко (1881-1925) - писатель-сатирик, автор нескольких сборников юмористических рассказов и других произведений; в 1908-1913 годах - литературный редактор «Сатирикона», в 1914-1918 - «Нового Сатирикона»; после закрытия журнала уехал в Крым, откуда попал в Константинополь, перебрался в Европу, где и оставался в эмиграции до конца жизни.
15. Тэффи (Н.А. Лохвицкая, по мужу - Бу-чинская) - писательница, автор стихов, рассказов и фельетонов; в эмиграции с 1920 года.
16. Сажень - русская мера длины, равная 2,314 м. Для измерения дров использовалась кубическая сажень.

Приложенные файлы


Добавить комментарий